П. П. Глоба «Календарь зороастрийский. Год Барана», Мн.: «Парадокс», 2003.
Статья подготовлена Малаховой Н.А.

О СЛАВЯНСКОЙ ИДЕЕ, О ВЕРЕ И ЛЮБВИ К РОССИИ

Ты долго ль будешь за туманом
Скрываться, Русская звезда,
Или оптическим обманом
Ты обличишься навсегда?
Ужель навстречу жадным взорам,
К тебе стремящимся в ночи,
Пустым и ложным метеором
Твои рассыплются лучи?
Все гуще мрак, все пуще горе,
Все неминуемей беда —
Взгляни, чей флаг там гибнет в море,
Проснись — теперь иль никогда...

Беззаветной и поистине сжигающей была вера Тютчева в РОССИЮ.
«Я русский... русский сердцем и душою, глубоко преданный своей земле», — так начиналась историко-политическая статья Тютчева о России и Германии. «Ты найдешь в России больше любви, нежели где бы то ни было в другом месте. До сих пор ты знала страну, к которой принадлежишь, лишь по отзывам иностранцев. Впоследствии ты поймешь, почему их отзывы, особ/то в наши дни, заслуживают малого доверия. И когда потом ты сама будешь в состоянии постичь все величие этой страны и все доброе в ее народе, ты будешь горда и счастлива, что родилась русской»,— так писал Тютчев своей 16-летней дочери Анне Федоровне, которая готовилась впервые увидеть родину.

Анна - дочь поэта

О самоотверженной преданности Тютчева своей стране с удивлением говорил Аксаков: «Самое 22-летнее пребывание Тютчева в Западной Европе позволяло предполагать, что из него выйдет не только «европеец», но и «европеист», то есть приверженец и проповедник теорий европеизма — иначе поглощения русской народности западною, «общечеловеческою» цивилизацией. Если отобразить всю обстановку Тютчева во время его житья за границей, то, кажется, судьба как бы умышленно подвергала его испытанию. Невольно недоумеваешь, каким чудом, при известных нам внешних условиях его судьбы, не только не угасло в нем русское чувство, а разгорелось в широкий упорный пламень. Тютчев положительно пламенел любовью к России: как ни высокопарно кажется это выражение, но оно верно».

О «ЕВРОПЕЙСКОМ ПРОСВЕЩЕНИИ» ТЮТЧЕВА И СОХРАНЕНИИ ИМ РУССКОЙ САМОБЫТНОСТИ

Тютчев действительно более двух десятков лет провел за границей, оказавшись одним из пленников европейского просвещения. Германская культура начала XIX века, в творческую атмосферу которой вошел поэт-дипломат, открыто и сознательно стремилась к всемирности, к обобщению опыта цело го человечества.
Русская культура тоже ставила перед собой такую цель, но, как показало ее дальнейшее развитие (особенно творчество Достоевского и Толстого), с очень существенной «поправкой». Для германской культуры во главе всего была «чистая мысль», которая как бы вбирала в себя мир без остатка. Вспомним, что Гегель даже провозглашал отход на задний план всех форм творчества, кроме царства «чистой мысли». Между тем русская культура в ее высших проявлениях обращалась к целостной сущности бытия.
Разумеется, знакомство с германской культурой наложило самый серьезный отпечаток на мировоззрение Тютчева, но никак не заменило его русской самобытности. Более того, результатом европейского просвещения, так полно усвоенного Тютчевым, было не только утверждение в нем естествен ной любви к своему отечеству, но и разумное ее оправдание, не только верование в великое политическое будущее России, но и убеждение в высшем мировом призвании русского народа и вообще духовных стихий русской народности. Как справедливо заметил видный литературовед Наум Берковский: «В мюнхенский период у Тютчева вырабатывается свой взгляд на судьбы Европы, он обогащается мировым историческим опытом, с точки зрения его судит русские дела, и обратно, сквозь призму русских проблем оценивает ход всемирной истории».
Тютчев явился представителем не специфически «европейского», но истинно всемирного просвещения, которое в тот исторический момент достигло наибольшей высоты и размаха в русле германской мысли. Вспомним, что Гете, Шеллинг и Гегель с этой высоты тоже предугадывали великое грядущее России, ее духовный и культурный расцвет. И тютчевское «убеждение в высшем мировом призвании русского народа» (речь идет не о некоем «превосходстве» русских над другими народами, но об их равноправном участии в высшем духовном развитии мира) все более складывалось на почве все мирной, а не взятой отдельно русской или европейской, точке зрения. И для того, чтобы увидеть «мировое призвание русского народа», Тютчеву вовсе не нужно было отрицать Запад, точно так же как Гете, Шеллинг и Гегель для утверждения западных ценностей не нуждались в отрицании России — и даже, напротив, предрекали ей великую, самобытную будущность, Тютчев непримиримо выступал лишь против таких западноевропейских которые пытались полностью отвергнуть «мировое призвание»..

Шеллинг

Интересным и взаимно полезным было многолетнее общение поэта с немецким философом Шеллингом. Хотя, Шеллинг еще до Тютчева встречался с русскими людьми старшего, декабристского поколения, многие исследователи этого исторического периода не сомневаются в том, что именно Тютчев, бывший в течение 15 лет собеседником германского мысли теля, сыграл главную роль в Шеллинговом обращении к России. Встречаясь, уже после знакомства с Тютчевым, с целым рядом любомудров (братьями Киреевскими, Рожалиным, Шевыревым, Погодиным, Мельгуновым, Вл.Титовым, Одоевским) Шеллинг с глубоким интересом говорил о России.

(«Любомудры — участники первого в Москве философско-литературного кружка, именуемого «Обществам любомудрия» (1823-1825). В кружок, основанный СЕ. Раичем, входили В.Ф. Одоевский, И.В. Киреевский, А.И. Кошелев, СП. Шевырев. У истоков создания кружка стоял также Д.В. Веневитинов. Любомудры изучали сочинения Спинозы, Канта, Фихте, Окена Шеллинга. На основе шелпингианского принципа «тождества» предпринимались попытки создания цельной философской системы, приводящей «все случаи или все частные познания человека к одному началу» (Веневитинов). В области эстетики выступали против эмпиризма и «критики вкусов», доказывая необходимость «единства теории изящного» (Одоевский, Веневитинов, Шевырев). Практической реализации этих идей должен был служить философско-литературный журнал. Философское умонастроение сочеталось у многих «Л.» с либерально политической ориентацией: Киреевский увлекался Гельвецией, Веневитинов «пел свободу», Одоевский работал в декабристском альманахе «Мнемозина». Перед восстанием 14 декабря 1825 оппозиционные настроения в кружке усилились и, как свидетельствует Кошелев, сочинения французских «политических писателей» оттеснили «с первого плана» немецкую философию. Но после подавления восстания, напуганные репрессиями, «Л.» распустили кружок, а устав и протоколы были сожжены его председателем Одоевским. Впоследствии большинство «Л.» объединилось вокруг журнала «Московский вестник». Кружок «Л.», сыгравший заметную роль в разработке на русской почве идеалистической диалектики и философских теорий искусства, в известной мере подготовил деятельность Н.И. Надеждина, Н.В. Станкевича и В.Г. Белинского. В поэзии «Л.» содействовали развитию философской лирики, с характерными для нее принципами углубленного психологизма, самопознания, установкой на аллегорию, пантеистическую метафоричность и так далее. «Л.» повлияли на формирование диалектики и философии искусства в России. Печатались в журнале «Вестник Европы» и альманахе «Мнемозина», который совместно с Одоевским в 1824-1825 гг. издавал В.К. Кюхельбекер. После восстания декабристов деятельность кружка прекратилась.)

Например, в 1829 году Петру Киреевскому он сказал так: «России суждено великое назначение... в настоящем положении ее требования, может быть, слишком умеренны» (то есть Россия слишком «скромно» ведет себя на мировой арене). Тогда же Шеллинг говорил ему и о Тютчеве: «Это превосходнейший человек, в высшей степени образованный человек, с которым всегда охотно беседуешь». Через несколько лет другой любомудр, Николай Мельгунов, записывает после беседы с мыслителем: «Шеллинг любит Россию и русских... имеет о России высокое понятие и ожидает от нее великих услуг для человечества... Шеллинг отвечал мне, что ему было бы весьма по сердцу войти с Россией в умственный союз».
Нужно сказать, что в тогдашней Германии Шеллинг вовсе не был одинок в своих представлениях о будущности России. В это же время, незадолго до своей кончины, Гегель писал: «Другие современные государства, как кажется, уже оставили кульминационный пункт развития, и их состояние стало стационарным. Россия же, возможно, уже самое могущественное государство среди остальных, несет в своих недрах огромные возможности развития своей интенсивной природы».

Русские любомудры, среди которых был и Тютчев, исключительно ценя разум немецких мыслителей и стремясь подняться до их уровня, не стеснялись вступать с ними в существенный спор, выдвигая свои, вполне самостоятельные представления и идеалы, способствуя тем самым формированию действительно высокого понятия о России. Шеллинг, столкнувшись с идейным сопротивлением Тютчева и других любомудров, в конце концов, отказался от какого-либо предопределения судеб России и в 1842 году сказал Одоевскому: «Чудное дело ваша Россия! Нельзя определить, на что она назначена и куда идет она, но к чему-то важному назначена».
Во многих работах о поэзии Тютчева сказано, что те или иные идеи, содержащиеся в его стихах, напрямую восходят к идеям германской философии, и даже заимствованы из нее. Прежде всего, это относится к философии Шеллинга (например, характерные для шеллингианства образные идеи ночи, бездны, хаоса и т.п.). Да, действительно, стремительно развивающаяся немецкая философская культура, как и немецкая философская поэзия, в то время накладывала отпечаток на миропонимание любого образованного человека. Тем более это относится к Тютчеву, прожившему столько лет в самой Германии и встречавшемуся с лучшими представителями ее философической мысли. Но характеризовать поэзию Тютчева, как чисто шеллингианскую, тем более называть ее «подражанием», нельзя. Во-первых, в его стихах немало обращений и к образам античного мира, как впрочем, и у множества других поэтов, однако никто не упрекает их в этом. А, во-вторых, если даже поэзия Тютчева и перекликается с философией Шеллинга, то весь ее смысл и вся ее суть настолько, можно сказать, адаптированы к русскому языку, русскому мироощущению и русской самобытности, что ее никак нельзя назвать немецкой. Та же «ночь», «бездна», «хаос», «космос» в устах русского поэта приобретают совершенно иной смысл, нежели в мыслях немец кого философа, — они пропитаны русским духом и наполнены русской душой. Этого нельзя объяснить — это можно почувствовать. Это нужно уметь ощущать. А для этого нужно быть РУССКИМ!

далее
ВИДЕНИЕ ТЮТЧЕВЫМ СЛАВЯНСКОЙ ИДЕИ И РОЛИ РОССИИ В МИРОВОМ СООБЩЕСТВЕ