МОЕЙ МАТЕРИ

Несоответственно велик размер
Твоих заслуг, и равной нет награды

У. Шекспир

Я с огромным удовольствием и со всей душой работал над этой книгой последние три года, и мне немного жаль, что сейчас она закончена. Написание книги чередовалось с общественной работой и официальными обязанностями в университете, регулярными занятиями со студентами.

Я назвал книгу путешествием и исследованием, связав две сложные темы в единую нить рассуждений, считая дух этих линий целостным. Может быть, этот мой путь покажется несовершенным кому-то из критиков, придерживающихся сухих стандартных рамок, но я стремился к обыкновенности и заурядности, как только мог.
Вначале мне очень хотелось указать, что некоторые главы, например, Тахт-е-Сулейман, Кангавар, Рага, часть о старых персидских надписях предназначены только студентам и узкому кругу специалистов, а такие как Пасаргады и Персеполь могут быть интересны и массовому читателю. Немного поразмыслив, я решил, что хотя интересы двух сторон полярны, а некоторые чисто профессиональные вопросы у обыденного человека могут вызвать зевоту и мирное посапывание, но читатель широкого кругозора вполне может встряхнуться, пробудится и возобновить свой интерес в точке, где специалист начнёт монотонно кивать головой.

Эти самые исключительно профессиональные комментарии, хотя и могут иметь в себе дремотный эффект, но направлены на победу с предвосхищением результатов наблюдений и экспериментов на основе увиденного в путешествии. Лишь по этой причине я воздержусь от разделения данного труда для широкого читателя и для специалистов, добавляя свои замечания только в тех случаях, когда хотелось бы особенно подчеркнуть важность момента.

Кропотливая работа во время моего пребывания в Персии была захватывающе прекрасна, я побывал во многих странах, хранящих и сегодня персидский образ жизни. Увидеть всё своими глазами, прошагать многие километры по земле, хранящей в себе огни старины персидской – всё это непередаваемо поддерживало и подпитывало мой неиссякаемый интерес и неугасаемый энтузиазм несколько лет. Мне бы хотелось, чтобы времени и средств в моем распоряжении было больше, но «половина буханки лучше, чем вообще без хлеба». Многолетний опыт путешествий научил меня, что впечатления, полученные за несколько месяцев, зачастую более яркие, чем при пребывании в стране неопределённый период времени.

Конечно, есть хорошо известная опасность получения неверных выводов от субъективных впечатлений и обобщения недостаточных данных, но я постарался уменьшить погрешность ошибки. Для этого я проложил маршрут путешествия, захватывающий больше исторически известных территорий, населённых пунктов, раскопок древних городов. Я старался изучать с большей тщательностью местные артефакты бывшей Персии, не упуская ни одну из стран, не принадлежащих сегодняшнему Ирану, но входившей когда-то в состав древнего Персидского царства. Не обошёл своим вниманием я и современный Иран с его самыми старыми городами.
Например, особо интересным оказался город Йазд, расположенный в центре пустыни и почти в середине современного Ирана. Все свои наблюдения я дотошно сверял с известными на сегодняшний день историческими данными и трудами учёных иранистов. Насколько мне это удалось или не удалось, решать вам, уважаемые мои читатели и невольные судьи. Я работал со всей добросовестностью, старался во всём сделать эту работу так хорошо, как только мог, со всей отдачей беспристрастного документалиста.

Особое внимание было уделено мной иллюстрациям, я постарался показать изображения редко встречаемых предметов, используя фотографии, сделанные в процессе путешествия, а также описания, встреченные мной в различных архивных документах.
Несмотря на все личные усилия без помощи предшественников, прошедших до меня подобный путь, было бы чрезвычайно сложно. Лучше всего меня поймут те, кто нацелился, как и я, добавить каплю в океан знаний уже существующих. Я с большим удовольствием окунался в море трёхтысячелетних первоисточников под авторством Заратуштры, Геродота, многих арабских писателей, а также более современных – Кера Портера, Эдварда Брауна и Круазона.

В каждой части книги, снабжённой обильной профессиональной информацией, я постоянно ссылался на источники, цитируя именитых и древних авторов. Возможно, увлёкся чересчур первоисточниками, но это только для того, чтобы читатель мог без особого труда сопоставить мою личную точку зрения с признанным авторитетным мнением.
Я скромно стремился показать изучаемый вопрос во всей полноте, стараясь охватить всё возможное и даже невозможное. Получилось ответить на вопросы ранее нигде не освящающиеся, а некоторых аспектов изучения я коснулся со стороны, которая вообще никогда не затрагивалась. Поэтому давно известные факты получили новую жизнь и новое толкование.

Кроме того, любой человек, изучающий зороастризм, интересующийся текстами самого Заратуштры, может найти в данной книге многочисленные интерпретации древних артефактов и сохранившихся материалов с необычной точки зрения, разрешающих, как мне кажется, множественные научные споры, разгорающиеся с небывалой силой даже в настоящее время.
Мне бы хотелось особо остановиться на глубоком чувстве благодарности к людям, которые помогали мне на протяжении долгого времени создания данной книги. В первую очередь я в долгу перед президентом Николасом Мюреем Батлером и попечителями Колумбийского университета за предоставленный мне отпуск, необходимый для посещения Ирана.
Также я искренне благодарен моим друзьям и официальным должностным лицам, оказавшим мне непосредственную помощь в путешествии. Очень помогли христианские миссионерские дома, двери которых были гостеприимно распахнуты в любой трудный момент моего нелёгкого пути по дорогам бывшего необъятного Персидского царства.

По моём возвращении при непосредственной подготовке рукописи, я получил множество ценных советов от мистера Фрэнка Моргана из Беннингтона, штата Вермонт.
Особо благодарен двум моим студенческим друзьям. Доктору Льюису Грею, коллеге по факультету индоиранских языков в Колумбии, который с интересом читал мою рукопись, оставляя существенные замечания и результативные предложения, а затем предстал в прессе защитником моей версии изложения тематики.
Господину Джоржу Хаас, сотруднику факультета индоиранских языков, я благодарен с первых строк создания моей книги, которую он начал читать буквально с момента написания первой главы, практически через день. Внимательно изучая детали и исправляя со мной каждую строчку текста, с виртуозностью профессионального редактора.
Есть ещё много друзей, чью доброту я помню и чту. Их имена стоят среди издателей этого труда, их трепетное отношение и небезразличное внимание позволили мне представить свою книгу на суд читателей именно в таком особенном и первозданном виде, к которому я стремился.

А.В. Уильямс Джексон.
Колумбийский университет,
Май 7, 1906.

Я еду в Персию
И гульдены нужны мне
У. Шекспир «Комедия ошибок»

В конце января 1903 года я получил отпуск в Колумбийском университете на целые полгода, для того чтобы снова поехать на Восток, загадочный и притягательный. Совсем недавно, всего два года назад я был в Индии на Цейлоне. Моя нынешняя задача – Персия и Центральная Азия. Мне интересно прошлое Персидского царства, особенно пророк Заратуштра и древняя религия этого народа – зороастризм. В ранней молодости меня очаровал Восток, сердце навеки завоевали восточные мудрецы, их мысли, философия познания жизни давно шли со мной по жизни рука об руку, а душа тянулась в страны Востока, особенно притягивала своей загадочностью Провинция Солнца.

В то же время мне всегда хотелось внести собственный вклад в изучение прошлого Персии и её настоящего, было внутреннее огромное стремление к лучшему пониманию влияния века минувшего на сегодняшнюю реальность этой прекрасной и где-то мифологично-сказочной, наполненной неиссякаемым источником неизученного прошлого страны.

Цель путешествия была Персия и Центральная Азия, хотелось пройти собственными ногами путём Заратуштры по той земле, которая приняла веру этого древнего пророка. В маршрут были включены земли Прикаспия, Туркестан, с северного Кавказа до Персидского залива на юге, с заездом в сердце пустыни – город Йазд, затем на север в Тегеран, обязательные города Азии были Самарканд, Бухара, древний Мерв.
От Нью-Йорка до Каспия более семи тысячи миль, но эта часть пути была неизбежной перед долгожданным путешествием. Первые четыре тысячи миль прошли на пароходе и железной дороге безостановочно. Только в Берлине я остановился на несколько дней, чтобы увидеться со своим учителем, профессором Карлом Ф. Гельднером, именно его труды разожгли во мне интерес к древнему царству Персидскому. Затем мне бы хотелось нанести визит своим старым друзьям, один из которых проживал на то время в Санкт-Петербурге – господин Монтгомери Шуйлер.

Я привёз с собой из Вашингтона официальные рекомендательные письма в Санкт- Петербург, Тегеран, Тебриз, которые оказались волшебным сезамом, открывающим всевозможные неприступные двери чёрствых чиновников. Доброту и учтивость официальных государственных служителей Америки и России я буду помнить с почитанием и теплотой. Многие из них были непосредственно знакомы с обычаями персидского, азиатского и закавказского народов, они помогали мне по мере сил и возможностей ценными советами, консультациями, предложениями в предстоящем путешествии.

В Москве, богатой историческими памятниками культуры, у меня была прекрасная возможность познакомиться с картинами знаменитой Третьяковской галереи. Её коллекция богата холстами, иллюстрирующими повседневную, бытовую, порой заурядную жизнь простых людей и ремесленников Средней Азии, её прошлого и настоящего. Я увидел сцены быта Мерва, Бухары и Самарканда, познакомившись с этими городами заранее, я предвкушал встречу с ними воочию, живую, шумную, ярко окрашенную красками природы, надеясь на знаменитый горячий приём восточного народа.

После однодневного пребывания в Москве я отправился на поезде по направлению к Кавказу, Каспийскому морю и долгожданной дороге на Персию. Целых три дня за окном мелькал немного скучный пейзаж: сплошные степи, покрытые белым, искрящимся на солнце снегом. Остановки были не частыми, но довольно долговременными и я радовался каждому удару колокольчика на перроне, возвещавшему продолжение движения. Оказывается, на «Русских железных дорогах» третий удар колокольчика напоминал каждому отдыхающему от трудной дороги паровозу о том, что снова пора в путь, полный надежд, сюрпризов и исполнения заветных желаний.

Через Россию на Каспий

Во Владикавказ я прибыл на утро четвёртого дня.
Я помню, как впервые увидел гигантские кавказские хребты, возвышающиеся над пушистым облачным небом. Его острые вершины наблюдали за снежными долинами, простирающимися у подножья. Снежный покров полей был скован неподвижным, строгим, леденящим душу взглядом холодных пиков. Скалы местами были голыми от снега, а глубокие овраги напоминали своим видом огромные шрамы на угрюмом лице исполинского титана. Эти возвышающие хребты Кавказа впечатляли своей величавой неприступностью. Древнегреческий миф о Прометее невольно всплыл в моём воображении. Я представил себе одинокий пик горы с кружащими над ним суровыми стервятниками, где одинокий полубог закован в оковы за кражу небесного Огня, который он отдал людям безвозмездно, в дар на вечное пользование. Может быть, страдающий нарушитель воли Олимпа скорбно жаждал, чтобы скорее взошло солнце и развеяло морозный пронизывающий душу холод, успокоив своим теплом истерзанное птицей тело. Я слышал слабый голос Ио, тихие бормотания и проклятия титанов, посылаемые ими громодержавному Зевсу.

Многое мог я представлять себе в своём воображении, читая миф о Прометее в дни своей учёбы в колледже. Здесь в предгорьях Кавказа я увидел своими глазами место, которое Эсхил мог описывать, рисуя трагические картины о бесстрашном полубоге, подарившем людям творческий огонь ценой своих бесконечных мучительных истязаний, причинённых хозяином Олимпа за недозволенную кражу.

Ледяные ручейки, несущиеся с вершин гор и стайки овец, сгрудившиеся в кучу в море серебристого снега, вызвали в моей памяти уже другую историю о Колхиде и Золотом Руне.
Мне рассказали местные истории о добыче золота пастухами недавнего прошлого. Они брали небольшую овечью шкуру с короткой шерстью, опускали на дно реки, а горный поток тем временем терял свои золотые зёрна среди шелковистых прядей руна. Легенды о богатых дарах горных рек помнят и сегодня нынешние потомки древних пастухов.

На короткое мгновение греческая мифология увела мои мысли к древней Элладе, но впереди ждали земли могущественной Персии, и мой поезд тронулся дальше, вперёд к воплощению мечты. Весь день железная дорога обходила великую равнину, раскинувшуюся у подножия Кавказского хребта. Пейзаж, мелькающий в окне, навевал своими бесконечными просторами снежных волн тихую грусть, я медленно входил в состояние меланхолии. На какую-либо растительность не было даже малейшего намёка. Только на небольших кусочках голой земли, где ветер начисто сметал покрывало снега, возможно было надеяться увидеть нежную зелень первоцветов, пригретыми тёплыми, весенними, мягкими лучами солнца. Отары овец и коз толпились небольшими кучками в местах, где можно было найти хоть немного прошлогодней скудной поросли травы.

Очень интересно было наблюдать за изменением внешности людей по мере продвижения вперёд. Некоторые походили одеждой на древних скифских пастухов, они носили дублёнки и их ноги были замотаны в грубую мешковину, головы покрыты огромной тяжёлой меховой шапкой, которая была неотличима от кудрявых волос пастуха и его густой бороды. Некоторые были немного современнее, так казалось, потому что у них были за спиной винтовки, с которыми они охраняли свои стада. Большинство из них сидели по-восточному на корточках, особенно это бросалось в глаза на железнодорожном вокзале. У всех были тёмные обветренные и немного грубоватые лица.
Чем ближе были каспийские края, тем больше вокруг попадались лица иранской крови. Я отчётливо распознавал сходство их черт лица с внешностью представителей афганских племён, населявшие пакистанскую провинцию Хайбер-Пахтунхва и горный район Вазиристана, которые я посетил два года назад.

Становилось понятно, что Иран этнологически начинался с Кавказа и с берегов Каспийского моря, эту линию можно считать исторической границей между Европой и Азией. Однако сегодняшняя граница России проходит на сто-две мили за древней персидской территориальной линией владения.
Непроглядные сумерки окружили поезд, прибывший в город Петровск, сквозь сгустившийся мрак доносился шум прибоя и если долго смотреть в темноту, то можно было рассмотреть белые гребни волн Каспийского моря, гонимые студёным ветром. До рассвета следующего дня, в пятницу 6 марта, я достиг границ южного красавца – города Баку, и вместо того, чтобы через море двигаться навстречу цели прямым путём, я решил немного отклониться от дороги и заглянуть в Тифлис.

Через Баку в Тифлис

Я хотел прийти в Персию через Азербайджан, страну, где по моим предположениям родился Заратуштра. По железной дороге расстояние от Баку до Тифлиса можно преодолеть за четырнадцать часов. Большая часть маршрута проходит по южной стороне Кавказского хребта, северную часть которого я уже преодолел. Здесь природа тоже не богата растительностью, редкие деревья перемежаются ручейками горных рек, сами горы кажутся огромными из-за близости к железной дороге. Радовали своим видом отары овец, но небольшие караваны верблюдов, появляющиеся то тут, то там, говорили о том, что Восток был достигнут. Некоторые из верблюдов были покрыты грубыми одеялами. Брошенные на спину, они защищали от суровых погодных условий, так как контрастный климат пустынь мог внезапно застать непогодой гонимого дорогой путника. Стали появляться персидские буйволы, они мирно паслись в предгорьях, тихо пощипывая ростки новой травы, прорастающие кое-где сквозь промёрзшую землю.

Дорога из Баку в Тифлис показалась мне мало интересной, но на полпути поезд остановился в небольшом городе Елисаветполь. Своё настоящее название этот город получил в 1804 году, когда перешёл во владение Российского государства после войны с Персией. Древнее название этого места – Гянджа. Как и во многих городах, здесь есть маленькая базарная площадь, знаменательная тем, что на окраине стоит мечеть, возведённая в семнадцатом веке шахом Аббасом. Многочисленные раскопки города подтверждают древность его происхождения. Главным, интересующим меня, фактом было то, что город Гянджа – родина персидского поэта Низами, здесь же он был и похоронен в 1209 году. Этот романтический менестрель пел о трагической любви иранского царевича Парвиза к прекрасной армянской княгине Ширин; о любви легендарного Бахрама Гуре; о жизни великого полководца Искандера. Поэзия Низами с творческой грацией рассказывает нам старые восточные легенды и сказки.

Весь день моего дальнейшего путешествия был овеян поэтической музыкой Низами. Облака, закрывающее яркое солнце, смягчающее его палящий жар, придавали настроению оттенок меланхолии. В воздухе витали запахи наступающей весны, хотелось вдыхать всей душой это рождение нового круга природы, каждую весну, предвещающую красоту жизни, её загадочные творения. Зарождающейся весной, пробуждающейся природой начинается новый круг жизни. Непременно с озаряющего рассвета, дающего густые, полные надежд ростки новому витку бытия. Рассвета, пробуждающего мир светом встающего солнца, дарящего нежные лучи тепла, согревающего, рождающего, зовущего слова творчества. Природа подсвечена нежными лучами солнца, свет которого не забывает самые тёмные уголки. Там в таинстве творения было создано нечто ещё неокрепшее – маленький росток, который хочется укрыть, скрыть от посторонних глаз, чтобы не нарушить, не сбить с дороги пробуждения.

Наступающие сумерки несли освежающую прохладу молодой весны, вечерело довольно рано. В эти предсумеречные часы поезд достиг границ города Тифлиса, ясная и холодная ночь вступала в свои права. Тифлис приветствовал тихим голубым мерцающим светом городских ламп, казалось, что передо мной предстали ожившие картинки древней восточной сказки. Но, увы, первые солнечные лучи развеяли ночное сказочное таинственное восприятие древнего Тифлиса, города, предваряющего вход в ворота Персии.

Среди нас есть и парфяне, и мидяне, и эламиты,
жители Месопотамии и иудеи, каппадокийцы,
жители Понта и Азии.
Деяния 2.9

Тифлис сочетает в себе черты Востока и Запада. Это один из городов, в которых западная цивилизация проявляется со всей полнотой восточного образа жизни и обычаев. При всём влиянии Западного прогресса здесь никогда не исчезнет яркость местного колорита. Это неповторимое изящество строгости кавказского народа, его горячего нрава, неприступности и широкого гостеприимства никогда не стереть влиянию Запада. В этом суровом горном краю живут люди, как при наступившем дне библейской пятидесятницы, единодушно, вместе, но говорящие на множестве различных языков и диалектов. Сочетание древней и современной жизни порой поражает воображение, радует своей неповторимой оригинальностью, которую не устаёшь наблюдать и просто томишься в предвкушении всё новых и новых впечатлений.

Общий вид Тифлиса

По оживлённым улицам Тифлиса фланируют народы, кажется, вылетевшие из одного гнезда, живущие локоть о локоть и армяне, и грузины, и курды, и персы, и турки, все одетые в похожие овчинные тулупы. То тут, то там промелькнёт европейское лицо, облачённое в одежды из тонкого сукна. Кажется, что наблюдаешь эту жизнь через калейдоскоп ярких красок и неповторимых эмоций во всём её многообразии. Извилистые маленькие узкие улочки местных кварталов, лабиринты базара, многолюдные проходы между торговыми лотками своеобразно сочетаются с европейской частью города, где улицы теряют вдали конец своего пути, а иногда обрываются просторными площадями. Эта европейская часть города говорит о долгом пребывании в Тифлисе русского народа, об умении вписаться в ритмы местного колорита, приукрасив его последними достижениями цивилизации, не исказив, а только дополнив окрестности Западной ноткой. Мирное сосуществование такого многообразия тешит душу любознательного путешественника.

Тифлис – это один из крупных городов прикаспийского края, здесь сосредоточена гражданская и военная власть, а также размещается резиденция правительства всей кавказской области. В Тифлисе пересекаются персидские, турецкие, русские торговые пути, поэтому здесь ведётся бойкая и главное прибыльная торговля самыми разнообразными товарами Востока и Запада, пользующиеся большим спросом у местного населения. В этом городе проживает большое количество людей и, кажется, что цифра в сто шестьдесят тысяч жителей, вполне приемлема.

Многовековая история Тифлиса представляет немалый интерес для любого пытливого путешественника. Основан он был царём Иберии Вахтангом Горгасали в пятом веке нашей эры. Привлекли внимание царя горячие источники, бьющие из-под земли, воды, которых оказались лечебными. Известный арабский путешественник Ибн Хаукал, родившийся в Багдаде в десятом веке, утверждал, что вода в этих источниках «тёплая без огня» и добавляет: «Тифлис – приятное место, изобилующее провизией, здесь произрастает много фруктов, хорошо развито сельское хозяйство. В городе есть большая крепость, окружённая двойной глиняной стеной».
Во второй половине четырнадцатого века Тифлис и вся территория Грузии, да и многие города Азии, пострадали от нашествия Тамерлана. До шестнадцатого века Тифлис пережил вторжение арабов, во второй четверти восемнадцатого века разоряли город турки, и, конечно, постоянная междоусобица, религиозные и национальные распри приводили в упадок всю городскую жизнь Тифлиса. В 1801 году Тифлис завоёвывают русские, он остаётся под властью России по сей день. И хотя время от времени возникают местные бунты и восстания в связи с бурливым характером народов, населяющих город, настало время мирного культурного развития Тифлиса.

Город разросся вокруг древней цитадели, расположенной на вершине холма, и простирается до других холмов к северу и востоку. Весь город стоит на склонах этих холмов и, глядя на него, возникает впечатление, что вокруг тебя раскидывается множество террас. Через центр города с северо-запада на юго-восток, примерно разделив его пополам, протекает река Кура, древнее её название, встречающееся у Страбона – Кира. На восточной стороне стремительно несущей свои воды реки, располагается самый древний район Тифлиса – Авлабари, образуя южную часть города. На западе, по другую сторону реки тянутся торговые лотки, перетекающие в широкую базарную площадь. Тесно к базару прилегает русский квартал с его просторными проспектами, европейского вида зданиями и величественным Александровским садом в центре. Пересекая реку по одному из её мостов в этом районе, попадаешь в немецкий квартал, простирающийся к северу от грузинского, под названием Вютремберг. Немецкие поселенцы в Тифлисе появились в начале девятнадцатого века, они покинули своё отечество с надеждой на свободу и радужные перспективы, оставляя религиозные распри, обнищание, экономический упадок на родине. Так Тифлис стал приёмным домом, вторым отечеством для людей, живших когда-то в немецком городе Вютремберг.

Вид на крепость Тифлиса

В русском квартале много административных зданий – это и почта, и банк, и гостиницы, также есть клубы, театры, магазины, здания, находящиеся в частном и государственном владении. Приятно прогуляться по небольшим, уютным, зелёным паркам и садам. Но для жителей Запада главные достопримечательности лежат в восточной части города, особенно интересны руины, хранящие следы древней цивилизации. Черты средневековья хорошо сохранились в крепости, возвышающейся на вершине холма и окружённой стеной с узкими бойницами.

На вершине старинная цитадель Тифлиса

Эта крепость стоит на самой высокой точке города, как бы венчая его своей главой, наблюдая с высоты за жизнью у своего подножия. Жизнью, которая со всей своей неизбежностью движется вперёд, покрывая своё прошлое налётом пыли, песка, ростками молодой травы. Недалеко от южной стороны Тифлиса с видом на Ботанический сад стоят развалины башни с остатками былого акведука, их возраст намного больше городской крепости. Через реку Куру возведены мосты, соединяющие две половины города, одни из них довольно старые, другие возведены совсем недавно. На подступах к базару стоит один из первых мостов города – Метехский мост, самый многолюдный, потому что ведёт к большой базарной площади.

Михайловский мост через реку Куру

Местный базар не похож на персидский или другой восточный базар, но здесь такое многообразие товаров, что можно, кажется, купить и продать всё, что пожелаешь, а если хорошо поторговаться, то непременно придёшь к цене, устраивающей и продавца, и покупателя. Здесь встретишь большой выбор дагестанских ковров, прекрасные доспехи настоящего кавказского воина, замечательное вино из винограда, выращенного в местном предгорье. Этот базар непременно привлечёт внимание любого путешественника, который раньше не видел такого широкого восточного разнообразия.

Сборы снаряжения для дальнейшей дороги

Большую часть последнего дня в Тифлисе я посвятил финальной подготовке к моему дальнейшему путешествию и завершению сбора необходимой экипировки для предстоящей дороги. В Персии мне предстояло совершить поход по местам, где всё ещё нет железных дорог и отелей, за исключением Тегерана, и я настраивался на нелёгкие дороги. Для путешествия с караваном верблюдов снаряжение должно было быть не тяжёлым, нужно было отказаться от всего ненужного по максимуму, но свою раскладушку оставить я не мог. Она служила мне и кроватью, и письменным столом, и обеденным, и была просто незаменима в этой не всегда комфортабельной дороге. Европейское седло, уздечка, сапоги, леггинсы для верховой езды вообще считаю необходимым атрибутом. Что касается одежды то, помня о контрастной погоде в горах и пустыне, о возможности встретиться с парящей жарой и леденящим холодом, просто необходимо прихватить соответствующие одеяния. Тёмные очки будут отличной защитой от искрящегося снега, слепящих лучей солнца, всепроникающей пыли. Естественным было запастись кухонной утварью, я помнил также о прочных канатах и навесных замках. Место занимали записи о моём путешествии, две фотокамеры, несколько книг, включая карту, пара-другая безделушек для подарков и прочие необходимые мелочи. Для упаковки всего этого багажа, как показывал опыт, было достаточно двух больших кожаных чемоданов, ручной сумки и прочного небольшого мешочка. Количество поклажи, прежде всего, важно в автофургонах – это или несколько небольших мест, или одно-два огромных неподъёмных. Свой багаж я смогу легко распределить поровну на боках верховой лошади, не нарушая балансировки.

Рустам, мой грузинский проводник к границе Ирана

В отеле мне посоветовали местного проводника Рустама, грузина по национальности. Он был в возрасте видавшего века сторожила, а имя его напомнило мне персидского героя эпоса Фирдоуси. В качестве проводника Рустам был незаменим, во-первых, он знал всю ближайшую местность и мог пройти любой тропой буквально с закрытыми глазами, так как здесь родился и вырос, во-вторых, он говорил на шести местных языках и наречиях, а со мной общался исключительно по-французски. Багаж, включая раскладушку и седло, был ловко упакован, все договорённости были окончательно завершены и, намного раньше назначенного часа, я сидел в поезде на Эривань. Ехать мне предстояло более пятнадцати часов, там под тенью горы Арарат заканчивалась железная дорога.

Кавказский музей.

Одно из самых последних мгновений своего пребывания в Тифлисе я посвятил кавказскому музею, обладающему богатой коллекцией, которая рассказывает о жизни огромного региона, лежащего между Каспийским и Чёрным морями. Здесь с большой любовью собраны уникальные произведения искусства, древние предметы домашнего обихода, экспонаты, рассказывающие о зоологии, ботанике, археологии и этнографии. Заведовал музеем доктор Густав Раде, посвятившей собиранию коллекции многие годы своей жизни. Когда я прибыл в Тифлис, доктор Г. Раде был тяжело болен, но, несмотря на своё состояние, он, узнав о моём прибытии, был несказанно рад и побеспокоился об экскурсии по музею, которая была организована специально для меня. Я буду всегда помнить о его доброй заботе и тёплом прощании с ним.

В музее всегда много посетителей, они могут познакомиться с предметами старины, с экспонатами, захватывающе рассказывающими о флоре, фауне, этнологии этого удивительного кавказского края. Здесь стены дышат многовековой историей древней культуры. Этот необыкновенный музей вполне может стать культурным мостом между Европой и Азией, я не встречал экспозиций подобные здешней.

Два экспоната меня особенно заинтересовали – это представители фауны, живущие вблизи Каспийского моря. Они были очень похожи на животных, встречаемых на страницах зороастрийской Библии, называемой Авеста. Один их экспонатов был прекрасным образцом огромнейшего осетра, просто настоящего великана среди этих прекрасных рыб, целых пятнадцать футов или чуть более того. Подобная рыба упоминается дважды в Авесте в Яште 14.29: karō masiiō upāpō, где о ней сообщается, как, о живущей в глубинах реки Рангхи, и имеющей очень острое зрение; и в Видевдате 19.42: «Кара, рыба, которая живёт рядом с водой (или на дне глубинных вод)». Другой представитель фауны, привлекший моё пристальное внимание, был кабан. Его чучело прекрасно изготовлено таксидермистом, оно показывало всю свирепость, агрессивность, неутомимую воинственность дикого зверя, ужасающий оскал, которого вызывал внутреннюю дрожь. Младшая Авеста или Хорде Авеста в двух своих гимнах Яштах 10 и 14, обращается к образу вепря. В этом образе выступает божество Вертрагна – божество победы, мощи, силы, отваги и победоносности в благих делах.

Езиды

Во время моего пребывания в Тифлисе в течение трёх дней, я собрал немного дополнительной информации относительно религии езидов. У меня есть труды, написанные ранее об этой религии. Религии, тесно связанной с зороастризмом и считающиеся мусульманами демонической. На самом деле езиды имеют много общего с зороастризмом, их обрядность, одежда и космология во многом напоминают древнюю персидскую религию Заратуштры. О местных езидах мне много рассказал шведский миссионер Джон Ларсон, живущий в Тифлисе. Он и его жена распространяли идеи евангелизма в здешних краях и смогли непосредственно познакомиться с манерами, обычаями и религиозным укладом езидов, населявших эти края. Поклонники езидизма в основном встречаются на Кавказе, в Армении, Кургистане и, хотя они разбросаны по всему миру, их основной центр находится в провинции Мосул, в Месопотамии. На протяжении всей своей истории существования езиды подвергались многократному гонению со стороны арабов и турков, поэтому на сегодняшний день их общины довольно малочисленны. Но, несмотря ни на что, сегодня в кавказском регионе их насчитывается до двенадцати тысяч, а в непосредственной близости от Тифлиса их живёт, как минимум, несколько сотен.

Обычно они не говорят о себе как о езидах, а предпочитают термин дасни, как племенное название в окрестностях Мосул, недалеко от древней Ниневии, считающейся местом зарождения езидизма. Есть несколько объяснений происхождения слова «езиды», чаще всего его связывают с именем Yazdan, означающее одно и имён бога персидской религии, отсюда видимо произошло название города Йезд (Йазд) в Иране. Езиды бесспорно верят в Бога, хотя, как предполагают, они не приносят молитв и жертвоприношений непосредственно Богу. Интересна ещё одна версия происхождения названия езидов – в честь Езида I, халифа из рода Омейядов, ненавистного всеми мусульманами за убийство Хусейна, внука Мухаммеда. Но ни одно из этих предположений не кажется лично для меня убедительным. (Более подробно о езидах можно найти: my article ‘Yezidi’ in the New International Encyclopedia 17. 939; my note in JAOS 25. 178-181; Spiro, Les Yezidi, Neuchatel, 1900, (in Bulletin Soc. NeuchateL Geog. 12. 275 seg.); Adams, Persia by a Persian; pp.497-509, Grand Rapids, Mich., 1900; Layard, Nineveh and its Remains, part. 1, ch. 9, pp. 270-325, London, 1854; id. Nineveh and Babylon, London, 1853).

Согласно древним легендам езидов, Бог создал небо и землю, солнце, луну, звёзды и шесть святых божеств, архангелов и ангелов. Один из ангелов восстал против творений своего Господа, за что был изгнан и брошен в ад. Там он томился 7 тысяч лет и, видя страдания грешников, плакал всё это время и затопил ад своими слезами. За это господь простил падшего ангела, которого звали Малак Тавус, и возвысил его на небо, сделав главным из всех ангелов, и ад перестал существовать. Поскольку Бог простил падшего ангела и даже возвысил его, то и человек не должен смотреть с ненавистью на того, кто совершил зло.

Исходя из этого мифа, мусульмане считают езидов поклонниками зла, считая падшего ангела под именем Малак Тавус воплощением зла. Езиды никогда не позволяют себе произносить слово «сатана», отрицают существование любого звука, слога, напоминающего имя дьявола, и даже сжимаются от ужаса при упоминании его имени кем-либо другим. У езидов Малак Тавус описывается в виде павлина, в произведениях искусства можно встретить немало изображений этого мифологического существа. Перед пророком веры езидов, шейхом Ади ибн Мусафиром, Малак Тавус появился в виде прекрасного юноши с хвостом павлина.

Я когда-то проводил параллель между поклонением езидов падшему ангелу Малак Тавусу и жертвоприношениями жены персидского царя Ксеркса – Аместрис. Эта деспотичная женщина принесла в жертву Богу, живущему под землёй, 14 сыновей знатных персов, закопав их живьём. Так описывал этот поступок Аместрис Геродот и другие известные историки (Herodotus, Hist. 7. 114). Можно ли, согласно верованиям езидов, простить поступок Аместрис и какие жертвы могут ещё принести своему Богу езиды?

Известно, что учение Авесты ведёт борьбу со злыми духами, тварями, дивами, с любым проявлением сил тьмы. Кажется вполне вероятным предположение, что езиды и их странное поклонение падшему ангелу, до сих пор хранит в себе древнейшие заблуждения родственных культов царства тьмы, процветавших в Мазандаране. Именно с подобными вероучениями вёл жестокую беспощадную борьбу Заратуштра. Учение езидов сохранило древнейшие иранские черты, например, почитание стихий огня и воды, земли и воздуха. Этот культ поклонения природе изначально был в крови предков, живших до Адама и ещё и не впавших в грех. В авестийской традиции Адам ассоциируется с Гайомартом, предком человеческой расы. Миф о сотворении Ормаздом Маши и Машиане, рассказывает о персидских Адаме и Еве.

Интересны этические правила, соблюдаемые каждым езидом. Например, они никогда не станут плевать на землю, подобно древним магам (Ibid. 1. 99, 138; Xenopbon, Cyropaedia, 8. 1. 42. See also Adams, Persia, pp. 497). И не будут выливать в землю кипящую воду, боясь ошпарить лица маленьких бесов. Я слышал много рассказов о том, что если вокруг езида нарисован круг, то он будет ощущать себя в нём полностью защищённым от всякой нечисти. Эти рассказы напоминают авестийский очищающий и исцеляющий ритуал изгнания бесов (экзорцизм), описанный в Видевдате.

Вероучение девопоклонников

Считается, что религия езидов унаследовала далёкие верования ассиро-вавилонского периода выраженное в поклонении солнцу, луне, звёздам. Бог солнца у езидов Шейх-Шамс, бог луны – Шейх-Синн, которые являются эманацией самого Бога (Spiro, Les Yezidi, pp. 20, 26). Во многом на учение езидов оказали влияние и зороастризм, и манихейство, и иудаизм, и несторианское христианство, и особенно ислам, а также различные гностические секты. Они верят, что Христос – это ангел небесный, который воплотился в теле человека на земле, а Мухаммеда почитают наряду с израильским патриархом Авраамом.

Езид в национальной одежде

Есть очень любопытный обычай у этого народа, они каждый год приносят одну овцу Христу, а тридцать – демону. Среди них практикуется обряд крещения, обрезания, на свадьбе существует церемония разделения куска хлеба между женихом и невестой. Также можно встретить езидов, у которых свадебный ритуал проводит имам, мусульманский священник. Его также приглашают на проводы усопшего. Однако, у езидов есть и своя иерархия священничества. Шейх (старец) — высшая духовная каста, в езидской теологии термин «шейх» приобрел широкий смысл: дух, мастер, покровитель. В обычном понимании: священнослужитель, особое духовное сословие. Езиды также почитают нищенствующих странствующих дервишей, как мужчин, так и женщин. Например, основатель езидизма шейх Ади был дервишем.

У езидов нет храмов, в которых они бы могли приносить жертвы богам в виде молитвы, но они соблюдают несколько постов и праздников. Наиболее важное среди них – это осеннее богослужение изображению Малак Тавуса в виде павлина, сопровождаемое молитвами и приношениями. Среди суеверий этого народа есть любопытный запрет на ношение одежд синего цвета.
В повседневной жизни езидам не запрещено спиртное, как мусульманам, но они и не позволяют себе вкушать крепкие напитки в избытке. Нет запрета и на многобрачие, хотя оно не так распространено, вероятно, из-за бедности. Вера в загробную жизнь и получение в ином мире вознаграждения или наказания является частью вероучения езидов. Среди наказаний вполне приемлемым считается воплощение в другой жизни в виде какого-либо животного. Учение о переселении душ общепризнано у езидов. (For general details see my note, JAOS. 25. 181; Adams, Persia, pp.499, 505-506; Spiro, Les Yezidi, pp. 14 (286), 16 (288), 29 (301).

Священная книга божественного откровения у езидов писалась святым шейхом Ади, реформатором езидизма, жившим около 1200 года нашей эры, как я считаю. (Adams, Persia by a Persian, p. 501). Что касается их социального статуса, мне рассказывали, что Езиды вокруг Тифлиса и Эривани занимают довольно низкое положение, и я понимаю, что то же самое можно сказать и о других городах, в которых они живут. Работа у них не престижная, в основном езиды используются на тяжёлых работах и в качестве уборщиков мусора. По этой причине они одеты очень бедно, а порой ходят в грязных, захудалых одеждах.

Слушая эти истории, рассказанные мне в Тифлисе, я пришёл к мысли о том, что езиды очень напоминают касту неприкасаемых в Индии (sweeper class). Но надо отметить, что российские муниципальные власти Тифлиса в последние год-два доверили езидам и другие более престижные профессии. В основном мужчины-езиды Тифлиса живут в пригороде и приезжают в город только работать, затем обязательно уезжают вечером домой. Дома на хозяйстве остаётся жена, она несёт на себе груз домашних забот, а также занимается сельскими работами на земле. Жизнь семьи езида довольно тяжела и скудна, но они вполне ею довольны, живут, не сетуя на трудности. Говорят, что сегодня, в наши дни, можно встретить в округе Тифлиса и езидов, обладающими немалыми деньгами и это несмотря на обнищавшую внешность.

И остановился ковчег
на горах Араратских
Ветхий завет, Бытие 8.4

Я снова в дороге, на закате дня поезд подошёл к городу Эревань, я вышел на перрон и окинул взглядом горы Арарата, покрытые облаками и укутанными мягким снегом, кажущимся розоватым в лучах заходящего солнца. Арарат одиноко возвышался посреди бескрайних равнин, холодный, гордый, неприступный.

Величие Арарата навевало мысль, что только здесь мог найти своё пристанище ковчег Ноя, ковчег, ставший местом, где нашёл свой последний торжественный час смерти древний народ, и где зародилось новое поколение людей.
Арарат колоссальной высоты гора, её два снежных пика, устремлённые в небо, высотой почти семнадцать тысяч футов выше уровня моря и четырнадцать тысяч над окружающей равниной. Более крупная вершина, высотой 16,916 футов. Меньший гребень отстоит от первого на расстоянии семи миль, его высота 12,840 футов. Обе вершины вулканической природы происхождения. Два этих молчаливых снежных великана производят впечатление холодного строгого стража таинственного знамения. Северо-западная сторона великого Арарата разорвана глубокой, на тысячи футов, расщелиной, в которой тихо стучит сердце огромного гиганта (Lynch, Armenia, 1. 142-199, London, 1901).

Я считаю, что в Авесте, в Яште 19.2 говорится именно о горе Арарат, которая там упоминается под именем Mazishvant и очень напоминает древнее армянское название Масис. Армяне со времён принятия христианства считают, что именно на вершине Арарата нашёл своё пристанище ковчег Ноя во времена библейского потопа. Персидское название горы – Koh-i-nuh, что в переводе означает: гора Ноя (в Коране есть упоминание о ковчеге, ch. 29). Татары называют Арарат - Aghri Dagh, что означает Крутая гора, дающая начало целой цепочке горных вершин, тянущихся на восток. Суровая реальность сегодняшнего времени путём не менее шестнадцати восхождений европейских альпинистов за последние сто лет развеяла древние суеверия местных жителей о невозможности покорить вершины Арарата.

Вполне естественно, что вокруг Арарата и его окрестностей каждый житель живёт легендой о Ное и его ковчеге. Есть даже местность, в которой Ной посадил свою первую виноградную лозу после того, как вышел из ковчега. Согласно библейскому мифу, Ной стал первым жителем деревни Ахури (Акори), в окрестностях которой посадил легендарную виноградную лозу, а с течением времени получил из урожая прекрасное вино. На местном языке название деревушки звучит – Аргури, что в переводе может означать: он (Ной) посадил виноградную лозу (ark ur) (Hubschmann, Die altarmenischen Ortsnamen, in Indogermanische Forschungen 16. 395, Strassburg, 1904). Предполагается, что именно здесь, в деревне Ахури Ной построил алтарь и принёс на нём жертву Богу. Таким образом, здесь в предгорьях Арарата, около деревни Ахури есть место, где Ной вышел из ковчега после потопа, посадил виноградную лозу и принёс на алтарь жертву Богу (See Wilson, Persian Life, p. 46; Lynch, Armenia, 1. 182).

Все сохранившиеся реликвии древности были сметены с лица земли мощным землетрясением, которое произошло в ущелье близ деревни Ахури 2 июля 1840 года. Эта катастрофа превратила деревню в руины и принесла немалые человеческие жертвы. По словам тех, кто смог остаться в живых, это стихийное бедствие напоминало ужасы Судного дня.
В предгорьях снежного Арарата в городе Эривань мне довелось провести две ночи. И хотя я спал в отеле, температура в комнате была почти как на улице. Я простудился так, что думал, не выживу. Так называемый «отель» оказался просто вывеской, он не смог дать тёплый уютный приют уставшим путникам. Я с дрожью вспоминаю проведённые здесь дни. Но позже, познакомившись с грязными персидскими лачугами, мне показался отдых в Эривани не таким уж и плохим.

Эривань и дорога к персидской границе

Эривань – столица российской Армении, здесь проживает почти тридцать тысяч жителей. История рождения города теряется в веках прошлого, но местные легенды ведут основание Эривани со времён Ноя, с тех самых пор, когда у горы Арарат причалил после потопа ковчег. Существует множество легенд о происхождении слова «эревань», но чаще всего во многих достоверных источниках это слово связывается с мифом о потопе. Согласно ему, увидев сушу, Ной закричал: «эреванц», что означало «появилась». По мнению других источников, своим именем город обязан последнему царю из династии Эровандуни, Эрованду IV, который был свергнут персами в первом веке до нашей эры (See Lynch, Armenia, 1. 209 seq., Iranisches Namenbuch, p. 89). Одна этимология так же маловероятна, по моему мнению, как и другая (Hubschmann, IF. 16. 426).
По мнению историка Иоанна Католикоса, изучавшего древний мир Армении, Эривань была местом значительных размеров в седьмом веке. Но сегодня довольно мало сохранилось исторических источников об Армении, есть архивы, в которых Эривань впервые упоминается в шестнадцатом веке. Именно в это время Эривань стала яблоком раздора между персами и турками-османами.

Иоанн Католикос записывал летопись Армении от одиннадцатого века до нашей эры вплоть до 925 года. Тот факт, что арабский путешественник Ибн Хаукаль не упоминает Эривань в десятом веке, а Якут аль-Хамави в двенадцатом, вряд ли может быть использован в качестве аргумента. Думаю, что Иоанн Католикос немного затерялся между этими двумя писателями (Lynch, Armenia, 1. 210, n. 2).
В 1827 году городом Эривань овладевают русские. Ярким свидетельством долгого пребывания русских в Армении может служить обилие их товаров на базарах, видно, что торговля идёт слаженно, продолжительно, основательно. Ну, а мне удалось приобрести ряд европейских мелочей, так необходимых в дальнейшем путешествии. Подобные пустяки обычно не найдёшь на просторах азиатских лотков.

Эриванский базар

По своему общему образу жизни Эривань больше восточный город, чем западный. Надо сказать, что в самой Эривани мало сохранилось памятников прошлого, которые хотелось бы увидеть в связи с древним происхождением города. Причиной этого могут быть частые войны с турками и персами. Войны были жестокими, кровопролитными из-за яростной ненависти между двумя крупнейшими ветвями ислама - суннитами и шиитами. Эти конфликты были причиной разрушений многочисленных памятников древней культуры, которыми могли гордиться в прошлом жители Эривани. Сохранилось несколько мечетей и минаретов достойных внимания путешественника, но главной достопримечательностью персидского периода является дворец правителей или сардар. Это внушительное строение примыкает к мечети, его своды украшены цветной мозаикой и инкрустированными арабесками.

Сам дворец является частью крепостной стены с видом на реку Зангу, которая подтачивает каменные укрепления своими весенними грязевыми потоками. Сегодня это уже ветхое строение ещё хранит следы былого великолепия, поражая резными потолками, зеркальным залом с персидской миниатюрой, изображавшими сцены жизни Ростама и его сына Сохраба. Мэттью Арнольд рассказал о конфликте этих исполинов поэмы Фирдоуси. Сохранилось несколько картин, исторических портретов. Особенно интересным мне показался портрет великого прапрапрадеда Фетх Али Шаха, второго шаха Ирана.

Я прислонился к окну, выполненному в стиле фигуративного витража, через его цветные стёкла солнце рассыпалось на множество радужных лучей. Вид был сказочно великолепен, таинственно-торжественный солнечный свет обещал растаять после полудня, я ловил его последние проблески. На фоне голубоватого неба где-то далеко, но всё-таки совсем рядом возвышались суровые пики снежного Арарата. Внизу под стенами дворца, у ног крепости бурлили потоки горной Зангу, протекающие сквозь ущелье с обрывистыми берегами. Через мост с тихой торжественностью медленно пробирался караван верблюдов. Мне на минуту показалось, что зал полон жизни древних князей, пивших здесь когда-то из золотых кубков прекрасные вина, наслаждающихся красотой восточных женщин и принимающих судьбоносные решения о войне и мире.
На следующий день я договорился уехать из Эривани в Джульфу, ближе к границе с Персией.

Оставалось немного времени и последняя возможность для запаса мелочей, так необходимых в дороге. Важно, что здесь в Эривани железная дорога заканчивалась, и теперь предстоял путь с множеством трудностей по транспортировке багажа. Возникло уже первое непредвиденное препятствие в виде группы российских инженеров. Они претендовали на всех лошадей, готовых к отправке, так как ехали по заказу правительства строить дороги, по которым впоследствии будут продолжаться железнодорожные пути. Наконец-то мне выделили машину, большущий фаэтон с откидным кожаным «капюшоном» за спиной, в который впрягли четыре лошади, они ждали моей посадки с безропотной покорностью. В процессе укрепления багажа крепкими жгутами было много шума и бестолковой суеты, и, наконец, после множества промедлений и мелочных раздражений путешествие продолжилось.

Монастырь Эчмиадзина близ Эривани

Кафедральный Собор св. Эчмиадзин

Несколько слов хочется уделить одной довольно древней и имеющей первостепенное значение армянской достопримечательности. Большая часть моего второго дня пребывания в Эривани была посвящена монастырю Эчмиадзин, расположенному в деревушке Вагаршапат, примерно в тринадцати милях от Эривани. Этот знаменитый монастырь является резиденцией Католикоса, или патриарха армянской церкви. Он был основан Георгием просветителем, первым армянским епископом в 303 году, который в начале четвёртого века обращал армян в христианство.

Среди сокровищ монастыря сохранились мощи этого святого старца. В древней библиотеке есть целая коллекция армянских рукописей, среди которых особенно хочется отметить прекрасные копии святого евангелия (Millet, Journal Asiatique, 165 (10th ser. 14), pp. 487-507, Paris, 1904; id. Quelques Evangeliaires Armeniens Accentues, extr. from Des Memoires Orientaux, Paris, 1905). Студентам археологии будут интересны древние каменные дощечки с клинописными символами (это не персидский), богатый ассортимент парфянских, римских, сасанидских монет. Священник, который показывал мне древние строения монастыря, изучал восточные языки в Берлине у Гельднера. Это был и мой учитель, такое неожиданное «родство» нас тесно сблизило, мы долго и плодотворно общались, осматривая необъятную ценную коллекцию. Думаю, мне удалось увидеть рукописи, которые показывались отнюдь не каждому заинтересованному лицу, так как мы довольно много времени провели в запасниках монастыря.

Дорога из Эривани в Джульфу

Итак, впереди меня ждала персидская граница недалеко от города Джульфы. Дорога к ней оказалась трудной и медленной. Лёд, снег, липкая грязь под ногами, множество экипажей существенно снижали скорость продвижения, казалось порой, что движение остановилось, и нет никакого просвета впереди. Но вот на горизонте показался первый караван-сарай, внутри которого нас ждало целое озеро подтаявшего, липкого, серого снега. Однако меня очень порадовала комната для отдыха, вопреки ожиданиям она оказалась вполне пригодной для недолгой передышки после тяжёлого утомительного пути. Моими соседями оказались местные пастухи, они были одеты в длинные тяжёлые овчинные тулупы. Каждый из них за поясом носил кинжал, за спиной висела длинная винтовка, от них исходил терпкий запах, казалось, что они долго не видели тёплой воды и мыла. Мой грузинский гид Рустам каждый раз тихо бормотал что-то, когда проходила группа армян по дороге мимо нашего караван-сарая. Но я слишком устал, чтобы обращать особое внимание на своё окружение и был несказанно рад, когда Рустам быстро приготовил мою раскладушку ко сну.

Лишь голова моя коснулась подушки, я тут же погрузился в сладкую дремоту и мгновенно уснул. После полуночи я вдруг проснулся. Надо мной нависала тёмная фигура с длинной эбеновой бородой, большим чёрным капюшоном, полностью скрывающим лицо. В сумрачном свете ночи мне показалась эта фигура огромным гигантом, и я инстинктивно схватился за револьвер. Но вдруг услышал тихое приглушённое приветствие, по интонации я понял, что мне ничто не угрожало, незнакомец не замышлял ничего худого. Рядом с гигантской фигурой я рассмотрел фигуру женщины, облачённую в чёрные одежды, она молча кивнула. Оба оказались русскими, немногословными, они практически ничего не рассказали ни о себе, ни о цели своего путешествия, не расспросили ни о моих планах, ни о моих желаниях. Мы обменялись сигаретами, договорились возобновить путешествие до рассвета. Я не стал снова засыпать, хотя время и позволяло.

Уже через пару часов снова удобно разместился в фаэтоне, за мной следовали телеги моих попутчиков. Небо окружало непроглядной тьмой, но благодаря белизне снега можно было беспрепятственно двигаться вперёд. Впереди следовал караван верблюдов, за ним на небольшом расстоянии ещё один, эта бесконечная процессия растянулась на много километров впереди и позади нас. За каких-то четверть часа я насчитал около двухсот дромедаров. Они были привязаны друг к другу по восемь, десять или двенадцать штук, их большие колокольчики заунывно позвякивали, навевая чувство покоя и безмятежности (у персидских верблюдов есть колокольчики, но звучат они совсем по-другому).

Ближе к рассвету я мог уже рассмотреть повозку своих попутчиков, следующих за мной, её полозья тихо поскрипывали в морозной тишине утра. На санях лежал длинный узкий ящик, позже мне рассказали, что женщина ехала с пустым гробом за телом своего сына, умершего совсем недавно. Я стал невольным свидетелем глубокого страдания ещё не старой женщины, и мне были теперь понятны причины, толкавшие её в дорогу, несмотря на ненастье и надвигавшуюся снежную метель. Обратный путь для неё должно быть станет ещё печальнее.

Короткий солнечный день близился к концу, ещё несколько миль были преодолены. Колючий морозный ветер безжалостно бил в лицо, кусая нос, щёки, уши. Руки потрескались от холода, и я очень устал от этого нелёгкого пути, но смог немного отдохнуть только тогда, когда мы ненадолго остановились, меняя лошадей. Однако я старался не обращать большого внимания на такие мелкие неудобства, ведь меня звала дорога, полная новизны, загадочных сюрпризов, обещавших не всегда печальные переживания.

Встречных путников почти не было, дорога казалась пустой, безлюдной, засыпанная белым пушистым снегом. Вдруг по равнине пробежал волк, остановился, гордо подняв голову, посмотрел на нас и с непоколебимой уверенностью продолжил свой путь. Я не смог его сфотографировать в надвигавшихся сумерках, да и волк не захотел мне позировать, быстро скрывшись за горизонтом. Мы ехали сквозь ночную прохладу, долго, не быстро, пока не достигли Нахичевани (или Нахджевани). Теперь можно было немного отдохнуть. Это место было упомянуто Птолемеем во втором веке нашей эры как Наксуана (Ptolemy, Geog. 5. 13. 941).

Но Нахичевань может претендовать и на более древнее происхождение. Нахджеван в переводе с армянского означает «место первой остановки» (Ноева ковчега). По преданию древних времён именно в этом городе в мавзолее покоятся останки ветхозаветного Ноя. Это место и сегодня святая святых для верующих христиан (See Wilson, Persian Life, p. 47; Perkins, Eight Years in Persia, p. 134, Andover, 1843; Hubschmann, IF. 16, 455).
Ибн Хаукаль датирует происхождение Нахичевани десятым веком нашей эры. Якут аль-Хамави увеличивает дату на двести лет, рассказывая об истории этого города (Ibn Haukal, p. 165; Yakut, tr. Barbier de Meynard, pp. 561, 565, n. 1).
Нахичевань пересекает река Аракс, упоминаемая в истории, как место кровопролитного сражения войск Армении против арабо-исламских захватчиков (Cf. Lynch, Armenia, 1. 345).
С Нахичеванью у меня связано одно из приятных воспоминаний. В доме, в котором мы остановились на отдых нас угостили необычайно вкусным хлебом, такого я никогда ещё не ел. И позже уже в Персии, обедая, каждый раз я вспоминал этот нежный тающий во рту вкус румяной лепёшки.

Переправа через Аракс

До Джульфы я добрался субботним утром 14 марта. Вспоминаю классических авторов, писавших о реке Аракс, реке, бурно несущей свои воды, сносящей своим стремительным потоком на пути любые преграды. Мне на память пришел стих Вергилия «pontem indignatus Araxes» («Аракс, над собой мостов не терпящий»), (Vergil, Eneid, 8. 728).
Сегодня эта река является водной границей между Россией и Персией, хотя исторические границы Персии простирались намного дальше этого своенравного водного потока.

В Джульфе произошёл небольшой инцидент с таможенниками по поводу экспортных пошлин, к которым, я, честно говоря, готов не был. При досмотре моего багажа служащие беспрестанно задавали мне один и тот же вопрос. Но по-русски я не понимал, а они не говорили ни по-французски, ни по-английски, ни по-немецки, мы обоюдно пришли в тупик. Пришлось звать на помощь старого Рустама, которого не разрешено было досматривать вместе со мной ранее. В ответ на вопрос инспектора Рустам сразу же заявил, что я не ношу оружие. Тогда я честно признался, что за поясом храню револьвер. Моё откровенное заявление стоило мне оружия, по новым законам таможни я не имел права пересекать границу с Персией вооружённым. Моя честность была вознаграждена разрешением отправить его обратно в Тифлис, иначе оружие могло быть конфисковано. Человек, которому я передал револьвер, вручил его американскому миссионеру, у которого своё оружие было украдено ранее во время путешествия. Я расстался с пистолетом с большим сожалением. Потом пробираясь один в труднодоступных опасных местах пустынной Персии, я много раз с тяжёлым сердцем жалел о разлуке со своим стальным компаньоном.

Таможенный досмотр был окончен, я попрощался и со своим спутником Рустамом, поскольку он не мог сопровождать меня дальше. Рустам был гражданином России и без разрешения правительства не мог пересечь границу с Родиной.
Через Аракс я переправлялся в одиночестве. Стоя на берегу, я чувствовал себя Троилом, с непонятным, странным волнением в душе. А река, несущая свои бурные потоки предо мной – это уже река Стикс. Оставаясь на переправе, я ожидал увидеть лодку Харона. Наконец, прибыла шаланда, грубо сколоченная из нетёсаных досок, вид у неё был довольно непрезентабельный и какой-то не надёжный. За вёслами сидел сущий демон, призывающий к мгновенной оплате и требующий не мелочиться. К счастью, переправа была не долгой, я быстро выгрузил из лодки свои вещи и с облегчением попрощался с этим жёстким неприятным человеком. Оставив позади все досадные мелочи и обидные недоразумения, я с сердцем полным радужной надежды ступил на землю солнечного царства Персии.

Какое отношение мы имеем к
Кайкобаду Великому, или Кайхосрии?
Фицжеральд, Рубайят Омара Хайяма, 10.

«Царство моего отца, - сказал Кир младший, - простирается так далеко на юг, что люди не могут там жить из-за жары, и к северу, где они не могут существовать из-за холода» (Xenophon, Anabasis, 1. 7. 6). Это гордое хвастовство вполне соответствует действительности времён Куруша (др. перс.). Персидское царство – земля крайностей, простирающаяся от пронизывающих холодом высоких гор Азербайджана в летнее время, до изнывающей жары на побережье Персидского залива. Но если жить, например, в широтах города Шираза, то климат там вполне умеренный. Географически Персия занимает великое иранское нагорье и выходит за его границы к Афганистану, территориальный размер этой страны составляет почти одну пятую Соединённых Штатов.

Скалистые горы подходят практически к каждой точке границы нагорного плато, запуская свои корни глубоко в землю, чтобы сдержать распространение громадной пустыни, надвигающейся с востока. Часть необъятной долины хорошо поливается, но в Персии нет больших рек, достойных внимания. Большинство из них теряют в земле свои воды прежде, чем стать притоком других рек. Во многих засушливых частях Персидского царства приходится прибегать к ирригации, для преображения пустынных земель в богатые пахотные просторы. Для того, чтобы эти безграничные дали не стали безжизненными бесплодными территориями, приходится много и тяжело трудиться. Орошение земель в религии Заратуштры было синонимом праведности, а земледелие – религиозным долгом. Почва быстро отзывается на питание водами, одаряя человека плодородными урожаями несколько раз в году. Сегодня в стране насчитывается более десяти миллионов населения. Для такой большой территории это не так много, поэтому Персия не является многонаселённой страной.

Лучники из Суз

Иран населяют люди, которых этнологи относят к арийским корням. Конечно, вследствие завоеваний или контакта с соседними народами, примешивалась кровь других народов. Последнее особенно актуально в случае вливания турецкой и татарской кровей на северо-западе и северо-востоке. В целом жители Фарсистана, коренные жители Персии, остались свободными от иностранных влияний. Они сохранили чуть ли не тип самого царя Дария, который писал, что он сын Персии, ариец и чисто арийской крови (Inscr. Nakhsh-i Rustam, 13-15). Больше всего сохранили свою кровь в нетронутом виде зороастрийцы, хотя их не так много. По законам зороастризма они не имели право вступать в брак с людьми других религий и верований, поэтому и сберегли свою первозданность.

Великий народ античности

Побежденный Дарий III в битве при Иссе
Помпейская мозаика из музея Неаполя

Исторически Персия является одним из великих народов древности. Из всех стран, вступавших в отношения с древними Грецией и Римом, только Персии удалось сохранить истинную природу обрядности и образа жизни. Её монархи были правителями за три тысячи лет до нашей эры, и сегодня шах на павлиньем троне может похвастаться своими притязаниями на наследство от легендарного правления короля Джамшида, скипетра мидийской епархии и короны великого Куруша.

Бактрия, Мидия и Персия были историческими предшественниками современного Ирана. Легендарные династии Бактрии были покорены Мидийским государством. Позже под властью мидийского правителя Дейока была достигнута независимость от ассирийского ига (708 г. до н.э.). Фраорт (647-625 гг. до н.э.), и его сын и приемник Киаксар были мудрыми и могущественными правителями, они активно расширяли границы мидийского государства путём войн с соседними странами. Но Астиаг (625-585 гг. до н.э.), сын Киаксара, внук Фраорта, был более слабым монархом и под его правительством Мидия теряет былое величие.

Провинции Персии во главе с Киром (Куруш) восстали против Мидии, Астиаг терпит поражение в решающем сражении, Куруш становится царём объединённой мидо-персидской империи (558-530 г. до н.э.) и основателем Ахеменидской династии. Затем престол занял сын Куруша, Камбиз, правивший страной в течение восьми лет до 522 г. до н.э. Камбиз не обладал харизмой отца, он был большой любитель выпить, по характеру вспыльчив, злобен, мстителен. В порыве гнева и боязни за свою корону Камбиз убивает своего младшего брата Бардию.
В 522 году в Персии поднимает восстание против Камбиза, пока он завоёвывал Египет, мидийский жрец маг Гаумата, который выступил перед народом под именем убитого Бардии. Гибель Бардии пока не была обнародована, поэтому Гаумата действовал смело и решительно. Геродот в своих источниках указывает, что в это время в походе из Египта Камбиз «умер, умертвив себя». Гаумата под именем Бардии, прозванный греками Смердисом Узурпатором, правил всего несколько месяцев.

Дарий из рода Ахеменидов возвращает корону своему роду, свергнув самозванца Бардию, и правит царством Персии более тридцати лет, с 522 до 486 года до н.э. Дарий продолжил политику Великого Куруша, расширив границы Персии, завоевав часть Индии, с успехом подавляя многочисленные мятежи на завоёванных территориях, начав греко-персидскию войну.
После Дария с успехом правили его сын Ксеркс, внук Артаксеркс, Дарий III, сохраняя границу Персии неприступной. Персидская империя просуществовала до вторжения Александра Македонского. В 323 году до н.э. Македонский уничтожил величие Персидского царства менее чем за год, Александр покорил огромные пространства — Гирканию, Парфию, Арию, Дрангиану и Арахозию. Можно сказать, что греческое оружие одержало триумфальную победу над персами.

Вторжение и частичное подчинение Персии Македонским привело к созданию Греко-балтийского правительства из македонской династии Селевкидов, чье правление продлилось семьдесят лет. Затем к власти приходит Парфянская династия, просуществовавшая почти пять веков до 226 года н.э. В третьем веке нашей эры к власти приходит династия Сасанидов, их правление длилось более четырёх столетий (226-651 г.н.э.). Сасаниды восстанавливают веру в Заратуштру, сделав зороастризм государственной религией. Сасаниды стремились к созданию Великой национальной державы, к былой славе Персидского царства.

Но их надежда на создание мировой империи была разрушена арабским вторжением, результатом которого стало завоевание Персии и свержение зороастрийской династии Сасанидов в 651 году н.э. после предательского убийства Язагарда III. Почти тысячелетнее признание зороастризма государственной религией Персии было потеснено исламом. Иран стал исламской страной.

Последующие века в Персии были отмечены вторжением, чуждым, иностранным правлением: Омеяды (661-749 г.н.э.), Аббасиды (749-847 г.н.э.), Газневиды (961-1186г.н.э.), Сельджуки (около 1030-1200 г.н.э.), монголы при Чингизхане (1162-1227 г.н.э.), под правительством внука Чингизхана – Хулагу (до 1265 г.н.э.), Тимуриды до 1405 г.н.э. С 1585 по 1628 г.н.э. на престоле восседал Великий Абасс I, при нём царский двор пышно расцвёл, принимая при дворе монархов европейских держав со всем восточным великолепием. В восемнадцатом веке в Персию вторглись афганские войска, разжигая внутренние распри, приводя в упадок некогда Великое царство Персии. Затем к власти приходит династия Каджаров (до 1798 г.н.э.), которая продержалась у власти до начала двадцатого века.

Объём этой книги не позволяет касаться прошлых и нынешних отношений Персии с Востоком и делать какие-либо прогнозы на будущее. Я также откажусь от исследования социального института современного Ирана, от сравнения его с древней Персией. Религия же Персии составляет важную часть жизни государства, она сыграла в древности большую роль в формировании общественного сознания. Поэтому вопрос истории религии будет достаточно подробно рассмотрен в последующих главах.

Религия, архитектура, язык

Зороастризм был древней верой Ирана и важен тем, что дал основу, на которой выросли такие религии, как христианство, иудаизм. Ислам тоже заимствовал многое из зороастризма.
В первом веке до н.э. в Рим проник культ Митры. Ахура Митра особо почитаем в зороастризме. Именно на культе этого изеда и вырос митраизм, который быстро распространялся во многих уголках Европы. Были созданы алтари поклонения Митре, пещерные храмы, в которых прославляли Митру, как олицетворение света, солнца, правды, закона.

К началу третьего века нашей эры в Персии появляется пророк Мани, его течение впоследствии получило имя – Манихейство. Идеи Мани стали значительным явлением религиозной жизни Центральной и Восточной Азии и действовали долгие века, вплоть до семнадцатого. Манихейство конкурировало с неоплатонизмом и христианством, оно исказило и подменило основные понятия зороастризма.

Сегодня после арабского завоевания в Персии государственной религией стал ислам. Персию населяют в основном мусульмане шиитского направления, признающие Али ибн Абу Талиба, двоюродного брата и зятя пророка Мухаммеда. Шииты в исламе противостоят суннитам, между ними идут многовековые распри, вносящие в магометанский мир кровавый раскол. В Персии в течение последних семидесяти лет появилось новое религиозное движение, эклектичное по своему характеру и известное как Бабизм. Это течение религиозной мысли противопоставляло себя существующему исламу в Иране и сумело привлечь внимание небольшой части последователей на Западе.

В искусстве и архитектуре Персия славится величием древних памятников, красотой, строгостью, своеобразным орнаментальным оформлением, живописью с многовековыми художественными традициями, поражающей воображение цветной мозаикой и витражами. Многое Персия унаследовала в искусстве у покорённых народов Ассирии, Вавилона, немного у Египта, чуть позже из Греции, Рима, Византии, и даже далёкого Китая.
Персия всегда была хорошим торговым партнёром, поставляя на рынок многообразные товары, характерные для своей страны, отличающиеся уникальностью, неповторимостью, редкостной самобытностью. И если произведения искусства вбирали в себя черты завоёванных народов, то только для того, чтобы зазвучать по-новому, задышать дыханием многих народов востока.

Врата Ксеркса

Персию интересно изучать со стороны вопросов лингвистики, языки древности раскрывают свои загадки и в религии, и в истории, и в клинописных надписях, и в старых зороастрийских писаниях. Погружение в пехлеви или среднеперсидский язык, изучение надписей на монетах и драгоценных камнях даёт ценные результаты для познания общей истории страны. Современный персидский язык может быть интересен даже для англоязычного студента, который не является иранским специалистом. В современном фарси после магометанского завоевания появились и арабские слова, внеся свои модуляции. В английском языке также есть свои изменения и обширное вливание новых слов, связанное с нормандским вторжением.
Языковая чистота и избегание иностранных слов прекрасно иллюстрирует книга Царей – Шахнаме Фирдоуси (1000 г.н.э.) и параллельно ей – поэтическая хроника «Брут» Лайамона об Артуре и рыцарях круглого стола (1200 г.н.э.). Иранский поэт также свободен от загрязнения языка арабскими словами, как и британский бард от элементов нормандско-французского происхождения.

Наша сегодняшняя лексика изобилует словами персидского происхождения (Was verdanken wir Persien, in Nord und Sud, Heft 282, p. 379, Breslau, 1900. See also Skeat, Etymological Dictionary, p. 759, Oxford, 1882; and my address in Congress of Arts and Science, St. Louis, 1904). Настолько прочно вошедшее в обиход такое слово как «фургон» - тяжёлый корабль, аббревиатура от carry-van (нести-фургон). Слово «базар» актуально и на английском языке. И палатка, створки, тенты, бирюза, тафта – обычные, хорошо знакомые слова, используемые из нашего лингвистического запаса в торговле в магазинах, на рынках как само собой разумеющееся, имеют персидские корни. Такие фрукты как апельсин, лимон, дыня, персик, пришедшие к нам от французов, на самом деле имеют иранское происхождение. Словосочетание «овощной шпинат» тоже персидского происхождения. Слово «спаржа» видимо произошло от греческого «апапайос», в конечном итоге, линии происхождения ведут к авестийскому слову «sparegha», что в переводе означает: стебель. Надо отметить, что из спаржи на западе научились готовить множество деликатесных блюд, не менее вкусных, чем в Персии. Интерес с точки зрения лингвистики представляет собой слово «julep», это арабская производная персидского слова «gulab» - розовая вода.

Персидская литература

Персидская литература заслуженно имеет мировое признание, именно с этой точки зрения и хочется посмотреть на Персию, изучить её древние корни, оставшиеся сегодня в записях на камне, клинописных дощечках, рукописях. Например, Авеста и древнеперсидские надписи на памятниках культуры могут нас перенести в шестой век до нашей эры. Литература, написанная на пехлеви, знакомит с эпохой Сасанидского правления примерно до шестого века после рождения Христа. Современный персидский язык – это уже период последнего тысячелетия. Он возник спустя одно или два столетия после арабского завоевания, и стал возрождением национального чувства. Этот период, с моей точки зрения, представляет самый большой интерес по сравнению со всеми прошедшими. Гениальные произведения Фиродуси, Саади, Хафиза признаны сегодня мировым сообществом, ими наслаждаются люди в самых разных уголках земного шара. Омар Хайям вообще стал английской классикой, благодаря переводам Фицджеральда.

Менее известные, но не менее прекрасные имена поэтического романтизма – Низами, дервиш Джалал ад-Дин Руми, мистик Джами (1492 г.н.э.) – одни из последних классических поэтов древней Персии. Их произведения заслуживают внимания любого, кто интересуется классической литературой. Несомненно, что персидская литература оказала влияние на английскую, хотя до шестнадцатого века была практически не известна в Англии. Пока «отец английской поэзии» Джефри Чосер в своём прологе тонко не намекнул на «перса». Во времена Елизаветинской эпохи Престон ставит театрализованные истории с героем по имени Камбиз. Кристофер Марло рассказывает нам истории о Тамерлане. Шекспир рассказывает о персидских нарядах в «Короле Лире», о персидском принце в «Венецианском купце», о путешествии в Персию в «Комедии ошибок». Джон Мильтон повествует о ранней истории Персии в третьей книге своего «Возвращённого рая», упоминает города Персии Экбатан и Исфахан, а в «Потерянном рае» говорит о Тавриде и Касбине.

У Перси Биши Шелли есть воспоминание о колонном зале Персеполя в его «Аласторе». Байрон в «Гяуре», Уолтер Лэндор в «Gebire» пишут о старой зороастрийской вере Ирана. Известные английские поэты Мэтью Арнольд и Эдмунд Госс попали под влияние поэтической песни Абулькасима Фирдоуси. Дюжина других английских поэтов может быть тоже упомянута в связи с тем, что были очарованы персидским стихотворчеством. Один из самых известных английских поэтов-романтиков Томас Мур, чья «Последняя роза лета» полна мелодии, благоухания, цвета, красоты, нежности, трепетного экстаза, поражающая воображение и ассоциируемая с Востоком.

В царстве английской прозы восседает Амвросий Филипс, он перевёл «Тысячу и один день: персидские сказки» с французского и со второй половины восемнадцатого века этими сказками может наслаждаться каждый англичанин. Знакомые всем арабские ночи в значительной мере персидские.
Самый популярный в Англии роман Джеймса Морье «Приключения Хаджи Бабы из Исфахана» впечатлил не только европейцев, но и самих персов. Но Морье изобразил персидское общество в сатирических и враждебных тонах, чем, конечно, возмутил и обидел читателей Персии. Один из американских современников романист Мэрион Кроуфорд создал роман «Зороастр», где сплёл вокруг главного героя целую романтическую историю.

К этим примерам можно добавить ещё не менее двух десятков, если выйти за пределы Англии, и, например, вспомнить о влиянии Персии на французскую, немецкую и другие европейские культуры. Но ограничу себя и вернусь к главной теме путешествия по стране, с историей и положением в мире которой я кратко познакомил читателя.

«Они шли весь следующий день по снегу».
«Ксенофонт», Анабасис.

Сразу после пересечения Аракса в Джульфе мне вновь пришлось пройти таможню. Меня принял директор персидской таможни, по происхождению оказавшийся бельгийцем, но в это время отвечавший за безопасность персидской границы. После прочтения моих рекомендательных писем и официальных документов, он задал один единственный вопрос о наличии оружия. Я честно рассказал ему о том, что мне пришлось расстаться со своим револьвером ещё в Джульфе. Вёл я себя открыто, искренно и наверно произвёл хорошее впечатление, потому что когда все формальности закончились, директор сердечно пригласил меня в гости на ужин. Я с радостью пообещал прийти после того, как смогу избавиться от багажа, оставив его в персидском доме отдыха, расположенном через дорогу от таможни.

Этот дом стоял буквально на песке, потому что был построен недалеко от низкого берега Аракса. Дом длинный, но не высокий, всего два этажа, по фасаду тянется веранда, на крыше развивается флаг – признак влияния Запада. Номера просторные, светлые, уютные. Около входа в дом лежала гора тюков с хлопком, которые только что выгрузил прибывший караван. Дромадеры ночевали под открытым небом, утром им принесли охапку сена, вокруг которого они столпились тесной кучей и мирно жевали завтрак. Но некоторые из верблюдов норовили походить по всему двору или выйти за его пределы. Тогда раздавался грубый оклик погонщика, слышался пронзительный свист, рассекающего воздух хлыста и яростное рычание возмущённых верблюдов. Хорошо, что я не знаю ни верблюжьего языка, ни наречия местных караванщиков.

На углу дома располагался телеграф, там я получил послание главы американской христианской миссии в Тебризе. Он сообщал, что вышлет навстречу армянского слугу на повозке, запряжённой четвёркой лошадей с турецким извозчиком по имени Мешад Сайид Уллах. Я был рад этим вестям, вселяющих уверенность в предстоящей дороге в Тебриз. Всё было готово к грядущей поездке, и я со спокойной совестью мог позволить себе небольшой отдых и приятное общение с директором таможни. Ничто не могло нарушить моего славного расположения духа, если не принимать во внимание периодических криков погонщиков верблюдов за окном.
На следующее утро к десяти часам я был готов к продолжению путешествия.

Предстояло пройти два дня по заснеженным дорогам, что сулило отнюдь не приятные впечатления и суровый дискомфорт трясущегося фургона. Позже проезжая по дорогам Персии, ещё менее комфортным для путешествия, свой путь до Тебриза я воспринимал как закалку перед более трудными условиями пути. Я вспомнил две цитаты из Гамлета: «только люди, которым не нужно работать, могут позволить себе быть чувствительными» и «несчастья начались, готовьтесь к новым».

Неудачи в пути

Весь первый день пути маршрут проходил через русло реки, заполненного каменными валунами и глыбами льда. Мы то тонули в воде, то погружались в сугроб, затем снова тонули и затем вытаскивали повозку из глубокого оврага. Грязь налипла на всех колёсах, до самой середины и не было никакой надежды на быструю езду. Время от времени я поднимался на холм и пробовал пройти немного пешком, чтобы облегчить работу лошадям, тянувшим тяжёлую поклажу.

Вдоль дороги на небольшом расстоянии друг от друга стояли глинобитные домики, в которых можно было согреться, просушиться и попить горячего вкусного чая. Когда на горизонте показывался очередной чайный домик, я предвкушал возможность небольшого приятного отдыха и с непреодолимым желанием стремился к тёплой чашке зелёного чая. Грязи вокруг было столько, что постоянные задержи в пути, начинали раздражать, приходилось постоянно убеждать, умолять, а порой и ругать извозчика для поспешения. Очень хотелось добраться в Маранд до наступления ночных сумерек. Денежное поощрение оказалось самым эффективным инструментом.

Сразу раздавалась серия ударов плетью по спинам уставших лошадей, сопровождающихся чередой ободряющих криков, свистков, сменяющихся мирным мелодичным пением. Я не знал, о чём пел возница, но на память приходила только заунывно-тоскливая турецкая песня о старой корове, которая скоропостижно скончалась. Нам удавалось довольно хорошо держаться караванной тропы, - дорогой назвать её просто не могу, - но, в наступивших сумерках, мы вдруг сбились с пути. Результатом стало жёсткое столкновение с телеграфным столбом. К счастью, никто не пострадал, кроме фургона. После недолгого ремонта мы наконец-то добрались до Маранда. В Маранде случилось новое приключение, наш фургон одним колесом провалился в глубокую лужу и медленно завалился на бок, раскидав по грязи все коробки, сумки, дорожные тюки. Я тоже весь вывалялся в мокром снегу, дорожная жижа облепила меня всего с головы до ног и я, растерявшись, стоял посреди дороги. Мой нелепый вид вызвал добродушный смех деревенских прохожих, которые, улыбаясь, бросились мне на помощь, собрали все вещи и повели в дом, окружив заботой, дав тепло, воду, горячего чая и приготовив кровать для ночлега.

Я прекрасно выспался в уютной комнате, благодаря пылающему жаром камину, было тепло. Но к утру стало холодать, стены жилища были полны трещин и небольших отверстий, через которые тёплый воздух безвозвратно утекал. По потолку и стенам ползали разные насекомые, проникающие через щели, греясь в тепле рядом со мной. Проснувшись, я смотрел на это живое царство и вспоминал описание храфстры в Авесте, хотелось схватить веник и вымести начисто всю нечисть.

Маранд и Софиан – исторические места

За одиннадцать часов путешествия удалось преодолеть только сорок пять миль, несмотря на все мои усилия. Утром осмотрелся. Городишко Маранд небольшой, он не имеет большого ни экономического, ни исторического значения, хотя известен с древности. Якут аль-Хамави пишет, что семь веков назад Маранд был частично заброшен и стоял в руинах после турецкого завоевания (Yakut, p. 524).

Якут рассказывает о том, что Маранд был оплотом ислама в своё время, что здесь не осталось ничего от зороастризма, основывая свои утверждения на том, что этот город был родиной ряда выдающихся мусульманских мыслителей. Во время моего пребывания в Маранде я не знал о существовании здесь кургана, насыпанного, как утверждают местные жители, из пепла, оставшегося от многовекового возжигания огня во времена зороастризма. Если бы я знал об этом в тот момент, я бы обязательно исследовал легендарный курган. Подобные холмы также существуют в городе Урмия.

Маранд знаменателен тем, что был в древности столицей Васпураканского царства. Если бы была возможность проследить следы зороастризма в этом городе, думаю, можно при настойчивом желании получить интересные результаты, достойные внимания серьёзного исследования. С точки зрения этимологии слово «Mair-and» переводится как «Мать здесь» и, продолжая традицию ветхозаветных легенд в этом краю, можно предположить, что именно здесь похоронена жена Ноя (see the article by Hiibschmann, Die altarmenischen, Ortsnamen in IF. 16. 347, 451).

Утро следующего дня не радовало погодой, небо было серым и тоскливым, и я не смог встать раньше девяти после вчерашних приключений. Движение вперёд началось с препятствий – пересекая вброд реку, наша повозка, как и накануне вечером снова потерпела крушение. Пока её пытались высвободить, я наблюдал за весенним разливом, по реке плыли прошлогодние ветки, сухая трава и… дохлая кошка. На берегу реки местные женщины мирно полоскали бельё. Я вспомнил утренний чай, приготовленный из воды здешней реки. Повар уверял, что завтрак был «превосходен». У меня образовался неприятный осадок от развернувшейся картины и утреннего чаепития. Но дорога звала вперёд.

Весь день маршрут пролегал вверх по крутым горам и вниз в глубокие низины. Горный пейзаж был похож на поле сражения огромных Титанов, которые оставили после себя израненное поле боя, полное рытвин, холмов, непреодолимых препятствий. Снег лежал повсюду и очень медленно таял, весна не торопилась обогреть солнцем здешние края. Снег был настолько глубоким, что наш фургон, как и следовало ожидать, безнадёжно застрял. Мне пришлось сторицей заплатить за дополнительных лошадей, чтобы вытащить наш «вездеход» из западни. Местность вокруг мало населена, многие из деревень были засыпаны снегом настолько, что издали, были видны только крыши домов, поэтому поиск свежих лошадей был затруднён.

Глядя на это снежное царство, понимаешь, что местные обитатели зимуют, выходя из дома только при крайней необходимости. Сообщение между населёнными пунктами практически не было. Жизнь как будто замерла на всю зиму. Начавшаяся весна тоже не радовала возможностью ездить в гости, таявший снег размывал дороги, а весёлые ручейки разносили на своём пути почву, скапливая в своих водах мутную грязь. Цивилизация до этих мест ещё не добралась.

Среди пустых дорог мне посчастливилось встретить местную достопримечательность – немного разрушившийся караван-сарай, строительство которого приписывалось шаху Аббасу Великому. Впрочем, здесь все караван-сараи, согласно рассказам местных жителей, были построены именно этим выдающимся человеком. Былое великолепие этого сооружения поражало воображение, мне невольно на память пришли знакомые строки Омара Хайяма:
Наш караван-сарай, создание Творца,
Где день бежит за ночью, и бегу нет конца, -
Остатки от пиров весёлых ста Джамшидов,
Могилы ста Бахрамов, - вращение кольца.

Уже поздно вечером мы приблизились к деревне Софиан, или Zofian, это было место кровавого сражения между турками и персами во второй половине шестнадцатого века (See Ker Porter, Travels, 1. 219).
В Софиане мы могли сменить лошадей, и я пошёл договариваться с хозяином сам, поскольку водитель нашего фургона так устал, что был уже не способен ни на какие переговоры, он просто свалился замертво и уснул крепким молодым сном. Человек, с которым мне пришлось общаться обладал интересной внешностью. Прежде всего в глаза бросался его удивительный нос-морковка, потом обращаешь внимание на его крупные глаза, губы, которым казалось не хватает места на лице. В целом создавалось впечатление, что в жилах этого человека туранская кровь смешалась с персидской.

Его движения были по-восточному медлительны, полные достоинства и собственной значимости. Он провёл меня в свою комнату, в которой пара диванов утопала в коврах и мягких подушках, на которых восседали два персидских купца. Они отдыхали и пили чай из симпатичных пиалушек. Мы завязали дружелюбную беседу, их расспросам не было конца, они были так рады моему появлению, что интересовались буквально всем на свете. Но я, как и мой вожак каравана, тоже чувствовал усталость после нелёгкой дороги, и мне хотелось отдохнуть в тишине и безмолвии.

На утро мы покинули Софиан, дорога пролегала мимо озера Урмия и мимо горы Саханд. Эти места известны с древних времён и представляют историческую ценность. Считается, что вблизи озера родился пророк Заратушрта. Гора Саханд, возможно, упоминается в Авесте как гора Аснаванд, на которой состоялась встреча Заратуштры с духом Целостности и Воды Хаурватом (See my Zoroaster, pp. 48, 100, 207), но есть и другие предположения об этом рандеву. Мне казалось, что я встретил старинных хорошо знакомых друзей. Эта встреча подняла мне настроение и последующая дорога уже не казалась такой долгой и утомительной.

Между восемью и девятью вечера мы добрались до Тебриза, и я нашел приют в христианском миссионерском доме. В комнате стоял большой камин, в нём призывно потрескивал огонь, приглашая согреть своим теплом. Я поприветствовал огоньки пламени, радуясь тому, что сейчас растает наконец иней на ресницах и я смогу моргать по-прежнему. Хозяева дома посмеялись над моим «разговором» с огнём и сказали, что я стал настоящим огнепоклонником. Я удобно устроился возле камина, наслаждаясь теплом, гостеприимством и приятной атмосферой юмора и добра. Впереди меня ждал отдых в одном из прекраснейших городов Персии – Тебризе, здесь я намеревался задержаться денька на два-три.

«В бегстве своём в Тавриду
Или на Каспий»
Милтон, Потерянный рай,
10, 435.

Тебриз – это резиденция наследника Персидского трона и административный центр Азербайджана, это город, чей возраст и место зарождения неизвестны, но он может считать тысячу лет лишь небольшой частью своей жизни. Персидская традиция приписывает основание города жене известного халифа Гаруна Аль-Рашида (более знаменитого как Caliph Haroun Alraschid из арабских ночей, 800 г.н.э.) – Зобейдах. Дата основания Тебриза ставится слишком поздняя, город явно существовал намного раньше. В архивах Тебриз упоминается в эпоху Сасанидов, за четыре столетия до Гаруна Аль-Рашида.

Тебриз в 19 веке

Тебриз в 21 веке

Имя Зобейдах живёт в памяти тебризцев и сегодня. Например, в центре города есть фонтан, названный в её честь. Предание о Зобейдах рассказывает Мустафа (Nauzhat al-Kulub (A.D. 1340), он описывает 175 год по мусульманскому календарю (see Barbier de Meynard, Dict. geog. de la Perse, p. 132, n. 2). Для описания персидских обычаев я воспользовался записями Rev. S. G. Wilson (Persian Life and Customs, pp. 323-325, New York 1895). Некоторые учёные считают, что в древности Тебриз назывался Gaza или Ganzaca, но эта не точная информация. Уверен, что раньше этот город назывался Shahistan – город королей Персии.

Переименован в Тебриз армянским царём Khosru I (та'-vrezJi – «это месть»). В 346 году Khosru I разграбил и разрушил город, отомстив таким образом за смерть своего брата, и затем назвав покорённый город словом «месть». Это имя так и осталось с тех времён, как память о событиях прошлого (Wilson, Persian Life, p. 323). Тебриз переходил во владение персов и обратно к завоевателям во время армяно-персидских войн неоднократно. Т.к. Тебриз находится близко к границе, то он часто подвергался иноземному вторжению и оккупации. Кроме армян на владение Тебризом претендовали арабы, Сельджуки, Монголы. Одним из самых свирепых завоевателей был Тамерлан, который во второй половине четырнадцатого века практически до основания разрушил этот прекрасный город.

Тебриз восставал из обломков снова и снова, и снова погибал, но уже под воздействием катастрофических землетрясений. Самые крупные из них были в 858, 1041, 1721 и 1780 годах н.э. Но несмотря ни на что, Тебриз сумел остаться в «живых» и стал сегодня крупным персидским мегаполисом, центром коммерческой торговли. Арабский путешественник Якут аль-Хамави посетил Тебриз в 1203 году и назвал его «процветающим и густонаселённым» (Yakut, p. 132). Сегодня в Тебризе не менее ста, ста семидесяти тысяч человек. Я ожидал увидеть город цветущим буквально в разнообразии восточных красок, но передо мной стоял серый город с одноэтажными зданиями и плоскими крышами, между которых кое-где мелькали куполообразные арки базаров.

В центре города сохранилась часть стены от древней крепости, она стояла одинокая полуразрушенная, зияя чёрными узкими окнами-бойницами. Вид её производил какое-то удручающее впечатление. Глина и серая штукатурка придавали тусклый вид всем строениям города. Дома, построенные по мусульманскому обычаю, стояли без окон. Наружные стены, выходящие на улицу, не радовали глаз ни цветом, ни каким-либо орнаментом. Ворота, через которые можно было пройти в дом, тоже не были украшены ни резьбой, ни яркой краской. В них была сделана маленькая решётка для наблюдения за тем, что происходит на улице или для того, чтобы посмотреть, кто пришёл в гости. Ворота укреплялись тяжелыми гвоздями и делали их похожими на портал Нормандской крепости.

Двор каждого дома украшен садом, в котором обязательно находился небольшой пруд с чистой водой, приятно освежающей своей прохладой в жаркие летние дни. Никак нельзя предположить, что за таким непривлекательным входом можно найти уютный дворик. Радует глаз и внутреннее убранство комнат дома яркими персидскими коврами, старинными гобеленами, фаянсовой посудой с причудливыми рисунками и даже военными доспехами.

Улицы города кажутся сложными запутанными лабиринтами с узкими проходами и боковыми переулками, некоторые из которых менее шести футов в ширину. Город с незапамятных времён окружают высокие крепкие стены, их длина постепенно увеличивается с расширением границ города. За стенами раскинулись огромные сады и виноградники, в садах растёт большое разнообразие фруктовых деревьев. Тебриз славится своими овощами и фруктами уже более тысячи лет (See Yakut (A.D. 1200) and Mustaufi (A.D. 1340) given in Barbier de Meynard, Diet. geog. de la Perse, p. 132). Представить это изобилие мне было сложно, так как весна ещё не вступила в свои права, все сады стояли под снегом, вокруг было серо, холодно и тоскливо. На севере и северо-востоке равнину обступили невысокие холмы, которые выглядели карликами по сравнению с высотами горы Саханд, поднимающейся на высоту около двенадцати тысяч футов на юге и одетую в белоснежные снега круглый год.

Руины цитадели в Тебризе

Улицы Тебриза, как правило, грунтовые, за исключением нескольких мест, где земля вымощена булыжниками. И когда я был в городе в марте месяце, некоторые улицы утопали в снегу и слякоти. Я представил, как летом здесь так же невыносимо тяжело передвигаться по улицам среди пыли и грязи. Улицы освещаются в городе не все, поэтому люди после наступления темноты несут с собой огромные цилиндрические фонари, напоминающие наши китайские фонарики, но сделанные из тонкого муслина. Размер этих светящихся предметов соответствует положению и достоинству человека, которого сопровождает слуга, неся этот фонарь. В Персии обычно всегда важные персоны перемещаются в сопровождении эскорта. Самые большие фонари, которые я встречал были три фута в высоту и двадцать дюймов в диаметре.

Тебриз может претендовать на муниципальную власть, больше, чем какой-либо другой город Персии, кроме разве что Тегерана. Хотя Тебриз в этом смысле не идёт ни в какое сравнение с Тегераном, но в плане эффективного развития он представляет большой интерес. Тебриз разделён на двадцать четыре региона, каждый из которых управляется должностным лицом (Kad-khuda), все они подчиняются бургомистру (baglar-bagi) и он в свою очередь несёт ответственность перед губернатором провинции (hakim), который в конечном итоге подотчётен перед шахом (Cf. Wilson, Persian Life, p. 66).

Меня заинтересовало водоснабжение города, потому что для Персии этот вопрос первостепенной важности и решается довольно сложно. Большая часть воды в Персии переносится по подземным каналам в самые отдалённые засушливые уголки земли с помощью глиняных труб и цементированного водотока. Мне посчастливилось понаблюдать за водоснабжением одного двора. Труба, ведущая с улицы во двор, обычно закрыта пробкой из тряпок и глины, для орошения пробку снимают и дают воде течь по каналам двора и в водоём, находящийся посреди двора, затем заполняют колодец в подвале (ambar). По каналам вода распределяется между деревьями сада в течение нескольких часов, в зависимости от договорённости. Затем поток воды перекрывается и открывается в следующем доме. Вопросам гигиены и очистке воды уделяется мало внимания, поэтому вполне возможно распространение в городе эпидемии холеры, например (See Wilson, Persian Life, p. 70).

В Тебризе есть два памятника архитектуры представляющих исторический интерес, но находятся они в полуразрушенном состоянии. Наиболее крупный – это стена цитадели, руины которой можно встретить в любой части города. Это старинное строение похоже на описание Якутом аль-Хамави семьсот лет назад дворца Амира, построенного из красного кирпича. Дворец выглядел, по словам автора, мощным, внушительным и прекрасным строением, радующим глаз человека не первое и не последнее столетие (Yakut, p. 133). Люди называют Цитадель аркой Али Шаха (Tak-i Ali Shah) по имени Тадж ад-Дин Али Шаха, который был великим визирем монгольского правителя Газан-хана.

В начале четырнадцатого века в Тегеране была построена мечеть, входящая в единую структуру цитадели города (See Mustaufi, cited by Barbier de Meynard, Dict.geog. p. 132, n. 1, Wilson, Persian Life, p. 64, and Curzon, Persia, 1. 522). Зубчатые стены цитадели поднимались на высоту более ста футов в высоту, а их толщина достигала двадцати футов. Существует миф о казни преступников, которых выбрасывали с высоты этой грозной, неприступной, зловещей стены. Однажды подобным образом хотели казнить провинившуюся женщину, её сбросили со стены, но юбка, надетая на ней, сработала как парашют, смягчив падение и преступница не получила ни одной серьёзной травмы.

Взобравшись на стену цитадели, находясь в окружении древних камней, я вспомнил трагическую сцену времён тирана Камбиза, сына Кира Великого. По словам известного историка Геродота визирь Камбиза Прексаспес произнёс открыто речь перед народом Персии с высокой стены цитадели. Он рассказал о прекрасном правлении Великого Куруша, о самодурстве и зверствах Камбиза, о том, как трон захватил Бардия, пока Камбиз вёл завоевательные воины в Египте и о том, как по приказу тирана Камбиза он, Прексаспес, убил Бардию. И прежде, чем разъярённая толпа сумела схватить виновника смерти младшего сына Куруша (Бардии), он сбросился с вершины стены и погиб (Herodotus, History, 3. 75). Такие грустные мысли пришли мне в голову, пока я созерцал распростёртый у моих ног Тебриз с высоты цитадели.

Гораздо более интересным с точки зрения архитектуры был второй памятник Тебриза – Голубая мечеть (Masjid-i Kabud). Это неповторимый образец мусульманского искусства, известный с середины пятнадцатого века, пришедший сегодня в полный упадок. Но его разрушенные стены ещё хранят кое-где изящные линии инкрустации, местами сохранились нежные лазурные рисунки, рассыпанные на вершинах купольного свода. Можно увидеть плитки насыщенного синего цвета, переплетающиеся с жёлтым, белым, чёрным и нежно «лососевым» фаянсовым завитком арабесок. К счастью французский археолог и художник Тексье сохранил часть погибающей красоты в своих красивых репродукциях, опубликованных почти три четверти века назад. Молодой немецкий ученый Сарр на своих прекрасных фотографиях и цветных гравюрах сохранил большую часть Голубой мечети, которой грозит полное разрушение в самое ближайшее время (See Texier, Description de LArmeni, la Perse etc., Paris, 1842-1845; Sarre, Denkmdler Persischer Baukunst, Berlin, 1901).

Другие здания в Тебризе не имеют исторической ценности, есть ещё мечети в городе, но ни одна из них не может сравниться с Голубой мечетью. Тебриз славится тем, что в нём находится восемь гробниц имамзаде, святых последователей Мухаммеда и его зятя Али. Говорят, что некоторые подвижники Пророка будут похоронены на горе Саханд (Mustaufi, Barbier de Meynard, Diet. geog. p. 133, n. 1. «Companions»). Такое поклонение имамзаде подтверждает власть ислама в Тебризе, которая длится здесь уже на протяжении шести веков (Mustaufi, op. cit. p. 132, n. 1). Говорят, что местные магометане не позволяют жить здесь евреям.
Один из дней моего пребывания в Тебризе я посвятил посещению садов и летнего дворца наследного принца, который избрал этот город местом своего проживания, как и его предшественники, жившие здесь в предыдущие столетия.

Летняя резиденция принца расположена на южной стороне города, сад его окружающий называется «Северным садом». Снега в саду намело много, это затрудняло продвижение по его дорожкам, поэтому я не смог получить полного впечатления от красоты парка, каким он, должно быть, бывает цветущей весной или тёплым летом. Сейчас можно было только увидеть широкие проезды и ровные ряды, посаженных деревьев. Вход в сад открывали изящные кирпичные арки, за которыми открывался великолепный вид на дворец, поражающий своим величием и восточной пышностью. Подобных дворцов в Персии совсем немного.

Базар

Самая старая часть города известна как Калах, или Крепость, хотя её стены практически исчезли, а окружающий её ров был в основном засыпан землёй. На этом месте сейчас находится восточный базар. Местные товары считаются одними из лучших в Персии и представляют неизменный интерес для любого путешественника. Базар построен в восточном стиле, его стены сложены из кирпича, крыша в виде цилиндрических сводов арок, в нишах расположено множество магазинчиков, разделённых между собой длинными узкими проходами. Время от времени проходы прерываются небольшими квадратными площадками для размещения и разгрузки караванов верблюдов. Освещение на базаре, как правило, тусклое, но на некотором расстоянии друг от друга в куполах есть отверстия, что даёт возможность попадать внутрь потокам свежего воздуха и солнечному свету.

Проходы базара всегда многолюдны, а верблюды, ослы, мулы, несущие на своих спинах тяжёлые тюки, добавляют ещё больше путаницы беспорядочной массе покупателей и продавцов. Вся эта толпа людей и животных постоянно шумит, создавая непрекращающийся гул. Непрерывные крики погонщиков: «khabardar! khabardar! - берегись! берегись!» раздражают, потому что надо прижиматься к стене, чтобы кого-нибудь пропустить. Посещают базар и знатные вельможи, восседающие в повозках, едущие за лошадьми, впереди которых шествует слуга, разгоняющий толпу покупателей.

Базары открываются вскоре после восхода солнца и не закрываются до самого заката, в ночное время магазины закрыты деревянными ставнями, входные ворота заперты тяжёлыми засовами. Будочки, в которых размещены товары, достигают размера едва ли больше, чем десять или двенадцать квадратных футов, а порой и гораздо меньше. Покупатель не заходит в магазинчик, он стоит в проходе, торгуясь с продавцом, который чаще всего сидит на краюшке кирпичного выступа перед лавочкой и изредка медленно поднимается, лениво проходя вглубь, чтобы принести оттуда необходимый покупателю товар. Если цена после длительных споров не устраивает какую-либо сторону, то продавец снова садится, принимая вид бесстрастного равнодушия или восточного презрения, покупатель тем временем направляется к следующему магазину.

Мне понравился восточный базар маленькими будочками, небольшими заказами, выполняемыми здесь же в течение всего светового дня. Фруктовый ларёк с большим запасом дынь разных сортов, которые могут сохранять свою свежесть всю зиму соседствует с изделиями из армянского серебра, вырезанными с безукоризненной филигранностью. С другой стороны шляпник занят выделкой шляпы из овечьей шкуры, там пекарь пришлёпывает огромные листы хлеба на бока глиняной печи – тандыра. Тандыр – это печь, сделанная прямо в углублении, в земле, стены выложены камнем, который помогает сохранять тепло. Прямо на камне выпекается огромный кусок теста – лепёшка, ей придают своеобразный вид. После такого хлеба во рту часто ощущаются песчинки. Вполне понятно, почему такие лепёшки называют галечным хлебом. Во время моего пребывания в Тебризе базар изобиловал конфетами, леденцами и украшениями из мишуры, приближался персидский Новый год – Новруз.

Денежная единица в Персии – это кран, два крана соответствует примерно двадцати американским центам. Сам кран состоит из тысячи динаров, а десять кранов составляют один туман, чуть меньше доллара. Туман – это золотая монета, хождение сейчас в Персии не имеет, Императорский Банк Персии выпустил бумажные туманы, с красивым изображением на них персидской каллиграфии. Но пока туманов выпустили совсем немного, они распространены в Тегеране и Тебризе, в других городах при их обмене терпишь значительные потери. Поэтому любому путешественнику лучше запастись мешочками с серебряными монетами, хотя они, конечно, тяжелее бумажных купюр, что несколько неудобно при дальних дорогах, но зато гораздо выгоднее в материальном отношении.

Сегодня Тебриз большой торговый центр северо-западной Персии и его торговля с Европой постоянно растёт. Персия ведёт торговлю и с Соединёнными Штатами (Всем документам о торговле Персии я обязан господам David C. Beatty, of Yonkers, N.Y.). Договор о дружбе и торговле между США и Персией был заключен 13 декабря 1856 года и вступил в силу в 1857 году. Мне был особенно интересен первый абзац этого договора, в котором перечисляются все царские титулы шаха Персии. Привожу его дословно:

ВО ИМЯ БОГА, МИЛОСЕРДНОГО И МИЛОСТИВОГО

"Президент Соединенных Штатов Америки и Его Величество, столь же возвышенный, величественный, благородный, как планета Сатурн, Властелин, которому служит само Солнце, чья пышность и великолепие, равноценна небесному своду; Великий государь и монарх, чьи войска столь же многочисленны, как звезды; чьё величие сравниться только с величием Джамшида; чьё великолепие равно пышности Дария; наследник короны и трона Каяновской династии; возвышенный Император всея Персии: одинаково и искренне желая наладить отношения дружбы между двумя правительствами, которые они хотят укрепить договором о торговле и дружбе, чтобы быть полезным для граждан и субъектов двух высоких Договаривающихся Сторон. Для этого назначаются их полномочные представители."

Затем идут имена соответствующих назначенных лиц, за ними следует цикл из восьми статей о дружественных и дипломатических отношениях между двумя странами, рассматривающие вопросы торговли. Далее идут обязательства, которые должны быть выполнены двумя сторонами и, конечно, привилегии, от которых обязательно получаешь удовольствие. Торговля между нашими странами ещё только зарождается, как показывают отчёты консульства, но есть моменты, заслуживающие внимания. Например, Россия имеет около 50% экспорта и импорта с Персией, Великобритания примерно 25%, остальная часть идёт в «другие страны», среди которых и США. Последнее время персидский министр в Вашингтоне подчеркивает возможность значительного увеличения товарооборота между его страной и нашей.

Мистер Джон Тайлер, наш заместитель Генерального консула в Тегеране, показывает в своих последних докладах, что для американских производителей есть, по крайней мере, прекрасные перспективы, особенно в области сельского хозяйства, поставках техники. Также радует растущий спрос на американские товары потребления: американские лампы, часы, спички, и замки пользуются большой популярностью на базарах Тегерана. Особенно хорошо расходятся сложные механические замки, отличающиеся лёгкостью и удобством в пользовании. Интерес для персиян представляют американские ручные насосы, кухонная утварь, нагревающиеся печки. Все эти товары могут в скором времени монополизировать рынок Персии.

По своему собственному опыту могу сказать, что хороших замков персидским базарам не хватает. Ещё свободное поле торговли – часы, которые будут пользоваться большим спросом в сегодняшней вневременной Персии. Но для хорошей торговли нужны хорошие дороги, которые пока только строятся в этой стране и, надо сказать, не очень быстро. Немалый интерес местного населения вызывал всегда мой походный костюм, особенно кожаные ремни, застёжки, пряжки, лёгкие кожаные ботинки, леггинсы. Все эти товары тоже легко найдут здесь своего покупателя, тем более что персы сами умеют работать с телячьей кожей и хорошо в ней разбираются. Вполне возможно, что совсем скоро мы можем увидеть на восточных базарах широкий ассортимент американских товаров. Базары Персии узнают кто такие «янки», а американцы увидят на полках своих магазинов драгоценные камни, топазы, жемчужины из Персидского залива, шелка, платки, полотно с золотой вышивкой и, конечно же, знаменитые персидские ковры.

Баб, казнённый в Тебризе

Недалеко от базара находится большая городская площадь, которая интересна не только своими окружающими зданиями, оружейными магазинами, складским военным арсеналом, тюрьмой и королевскими конюшнями, принадлежащими наследному принцу. Эта площадь – историческое место казни Баба, персидского реформатора, которая произошла 9 июля 1850 года.

Баб основатель бахаизма, духовный и нравственный преобразователь, чьё имя, данное при рождении, Мирза Али Мохаммед, родившийся в Ширазе около 1820 года. В молодые годы он обучался торговым делам. Но после паломничества в Кербелу и Наджаф, и затем посещения Мекки в его сердце разгорелся религиозный огонь, который пробудил в нём желание посвятить свою жизнь совершенствованию принципов Корана. По возвращении в родной город в 1844 году Мирза принял новое имя Баб, означающее «Врата», ведущие в духовную жизнь. Его религиозные взгляды были несколько эклектичными; его доктрины склонялись к мистическому пантеизму с элементами гностицизма, они были высокоморальны и настолько либеральны, что даже открывали дорогу к эмансипации женщины.

В глазах истинных мусульман революционные идеи Баба казались настоящей ересью, тем не менее, бабизм набирал силу и стремительно распространялся среди тех, кто был недоволен режимом, среди бедных и богатых, даже среди муллов. Власть держащие начали жестокие кровавые расправы над сторонниками Бабы, приведшие к поимке и заключению предводителя под стражу. Баба был отправлен в Тебриз и приговорён к смертной казне. Расстрел состоялся на Казарменной площади, описанной выше. Баба подвесили на верёвках вместе с преданным учеником, раздались ружейные залпы, но, когда дым развеялся, обнаружили, что веревки были перебиты, а приговорённые живы. Баба сидел в ближайшем магазине и мирно беседовал с другом.

Он сохранил полное присутствие своего духа, изумлённая толпа рассказывала позже об этом, как о чуде. Однако, Бабу снова вытащили на площадь, возобновив казнь, но уже с новыми солдатами, так как прежние отказались стрелять. Тела двух мучеников протащили по улицам города, а потом бросили на растерзание собакам и птицам, позже останки были похоронены последователями бахаизма. После смерти Бабы движение бабизма приобрело широкий размах и по-прежнему есть много последователей, несмотря на преследования, которым подверглась эта секта (Browne, A Year Amongst the Persians, pp. 58-64, and Tarikh-i-Jadid, or New History of Mirza 'All Muhammad the Bab, by Mirza Huseyn of Hamadan, pp. 299-312, pp. 303-306, Cambridge, 1893; Browne, The Episode of the Bab, 2. 43-45, 182, 190, 321-322, Cambridge, 1891).

Бахаизм, по сути, не ограничивается Персией, его приверженцы распространились в Месопотамии, Сирии, Египте, Индии и даже в Америке, где некоторые из верующих распространяют свои идеи. Существует общество баптистов в Чикаго, которые называют себя Бехаистами, по имени Беха Улла, который утверждал, что является преемником Баба и проявлением славы Божьей. (See Open Court, 18. 356 seq., 398 seq., Chicago, 1904).

На той же площади несколько лет назад был казнён ещё один религиозный мученик. Это был мусульманский мулла, отрёкшийся от ислама и принявший христианство. Он был брошен в тюрьму и заключён в камере, выходящей окнами на площадь. Его морили голодом, истязали, в итоге задушили тетивой от лука, но так и не добились от него отречения от веры во Христа.

Персидские визиты и светский этикет

Мне посчастливилось в Тебризе побывать в гостях в нескольких известных домах, там я познакомился с особенностями восточного этикета при нанесении визитов. Персов отличает чрезвычайная вежливость и умение так окружить заботой гостя, что начинаешь ощущать себя чуть ли не самой значимой персоной общества. Их умение делать комплементы неподвластно ни одному европейцу. Приветствию уделяется немало внимания, во время его произнесения помимо вежливых слов к самому человеку, благодарят мир за то, что он подарил такого чудесного гостя, прославляя милость и дальновидность всевышнего. Это неповторимое введение к началу беседы просто очаровало меня.

О намерении нанести визит необходимо предупредить заранее, чтобы договориться о приёме в определённый час. Ответ звучит в вежливой форме и называется время, например, так: «Жду вас за два часа до захода солнца». Заходя в дом, оказываешься в уютной комнате, устланной богатыми коврами, отдохнуть в ожидании приёма можно на мягких диванах, усыпанными подушками, украшенными золотистой вышивкой. Другой мебели нет, за исключением нескольких стульев для европейцев. Через некоторое время входит хозяин, приветствуя своего гостя. Он входит в чулках без какой-либо обуви, на его голове чёрная шапка из овчины. Непокрытая голова – это дурной тон на Востоке. Звучит традиционное приветствие: «Салям алейкум» - «Мир Вам», затем пожелание здоровья каждому из присутствующих, после чего мягко и легко развивается дальнейшая беседа. Несколько слуг вносят кальян, оказывая особое внимание каждому гостю.

Кальян – это трубка около двух футов в высоту, по которой идёт дым, попадая в стеклянный сосуд с водой. Эта сложная конструкция украшена тёмным деревом с искусной резьбой, сверху стоит фарфоровая чаша обычно с изображением шаха. По краям чаши свисает бахрома серебряных нитей. Табак помещают на эту чашу, смачивая листья, для огня кладут маленький кусок угля, тогда разгорается огонь, и трубка раскуривается. Кальян достигает в высоту около восемнадцати дюймов, трубка для курения венчается мундштуком, сделанным из серебра. Дым вдыхается в лёгкие, сила никотина смягчается водой, ароматизированной иногда фруктовыми лепестками. После двух-трёх длинных затяжек трубка передаётся следующему человеку, сидящему рядом и так по кругу всей компании. Гостям приносят на подносе угощения: восточные сладости и чай, подаваемый в маленьких стаканчиках, дополняет атмосферу отдыха приятным теплом. Завершает гостеприимный вечер благодарная речь гостей, в которой просят всевышнего устранить все неприятности от этого дома и его хозяев, и даровать заслуженный отдых после благих трудов. Заканчивается прощание множеством комплиментов и благодарностей.

На больших приёмах, как мне рассказывали, персы также проводят время со всем восточным великолепием, остроумной, лёгкой и приятной беседой. В течение всего вечера подаётся большое количество сытных блюд, не считая фруктов, орешек и сладостей. У древних персов был такой же обычай, о нём упоминает Геродот, он говорит о том, что персы едят очень мало сытных плотных блюд, но у них много десертов, которые подают на стол постепенно, не сразу. «Персы очень любят вино и знают в нём толк» - добавляет Геродот (Herodotus, History, 1. 133, cf. Rawlinson, Herodotus, 1. 219, n. 6. Browne, A Year Amongst the Persians pp. 108-111; Wilson, Persian Life, p. 243 seq). С тех пор как ислам стал основной религией Персии, в стране был введён запрет на алкоголь. Но, несмотря на эти строгие правила, написанные в Коране, вино персияне иногда пьют.

Есть в Персии ещё одно интересное развлечение, которое очень любят знатные и богатые люди. Это танцы, которые исполняют юные мальчики, чем-то похожие на девушек Индии. Эти юноши, говорят, прекрасны внешне, но избалованы чрезмерно и очень уж женоподобны. Подобные танцевальные удовольствия есть в Бухаре и Самарканде. Иногда такие увлечения приводят к гомосексуальным связям, строго осуждаемым Заратуштрой в Авесте (Avesta, Ys. 51. 12; Vd. 8. 26, 27, 32, etc.; Herodotus, History, 1. 135).

Тебриз, хотя и расположен в регионе, исторически связанном с именем пророка зороастризма, однако дал мало исторического материала для исследования в этом отношении. Во-первых, потому что мусульманство усиленно уничтожало следы зороастризма в последние века; во-вторых, потому что зимний сезон помешал моим расследованиям, так как я не смог забраться в отдалённые горные районы, которые сумели сохранить зороастрийский образ жизни.
Мне очень хотелось взойти на вершину горы Саханд, которая, возможно, упоминается в Авесте под именем Аснаванд, но сильный снегопад помешал исполнению моих замыслов.

Савалан, священная гора Азербайджана

В это время года Савалан была недоступна из-за глубоких снегов, добраться до неё из Тебриза можно было бы за три-четыре дня путешествия. Думаю, что именно о горе Савалан говорится в Авесте, которая упоминается там под названием Ушидарена. Это гора Амеша Спентов (Бессмертных святых), где Заратуштра говорил с Ормаздом, получив от него основные постулаты зороастризма.

Ряд восточных писателей таких как Ибн Хаукал (десятый век), Абуль Касим аль-Казвини (1263), Мухаммед Мирхонд (1474) и другие пишут, что Заратуштра получил откровение Ормазда на высотах иранского Синайского полуострова, где записал всё в одну книгу – Авесту (See my Zoroaster, pp. 34, 195; also Stackelberg, Persische Sagengeschichte, in Wiener Zeitschrift fur Kunde des Morgenlandes, 12. 230-234, Wien, 1898, and Brunnhofer, Vom Pontus bis zum Indus, p. 182, Leipzig, 1893; see Ibn Haukal, tr. Ouseley, p. 173).

Среди всех именитых авторов есть малоизвестный писатель – Сувар Аклаим Сабах, Suvar Aklaim Sab'ah, писавший на фарси о том, что в 1400 году нашей эры недалеко от посёлка Ардебиль, расположенного в низовьях горы Салаван выпало небывалое количество снега. Такой снегопад связывали с легендой о предании анафеме народа, предавшего зороастрийскую веру. Глядя на непроходимые снега, лежавшие вокруг горы Савалан, мне казалось, что древний миф ожил и стал реальностью, потому что достичь желаемых вершин не было никакой надежды. Когда пришло время возвращаться в Калифорнию в июне месяце, я ещё раз увидел священный Савалан, но уже издалека, проплывая по водам Каспийского моря по направлению к Баку.

Местный владыка одного из районов Тебриза Антон Хан, армянин по национальности, рассказывал мне о горе Савалан, о её глубоком кратере и горячих источниках, о которых упоминает Абуль Касим аль-Казвини, но… в последние времена здесь никто не слышал о зороастризме и зороастрийцах. Последнее письменное упоминание о магах датируется 10 веком нашей эры (according to Ibn Haukal, tr. Ouseley, p. 173).
Владыка ещё одной из областей Тебриза Садир Хан перс по происхождению поделился со мной историей о большом кургане из пепла и золы, оставшимся после многолетнего возжигания Огня в зороастрийском храме в Маранде, который я не смог увидеть по пути в Тебриз, так как не знал о его существовании тогда.

Мои расспросы о наличии надписей на камне или изображений зороастрийских божеств, или скульптур в окрестностях города не привели к положительному результату, я не смог узнать ничего об этом. Местные жители либо не слышали ничего, либо подобных следов зороастризма в этом районе Персии не осталось, так как всё тщательно уничтожалось исламом. Я видел в консульстве Франции в Тебризе фрагмент древней персидской клинописной надписи, но она была привезена из Суз М. де Морганом и, кажется, уже опубликована.

Печать Ахеменидов

Единственное наследие прошлого, которое ещё можно было найти в наши дни – это монеты и драгоценные камни. Монеты, которые мне посчастливилось не только увидеть, но и прибрести, датируются Парфянским и Сасанидским периодами. Мне повезло стать обладателем древней печати, историческая ценность которой неоценима, по-моему, так как она, безусловно относится к эпохе Ахеменидов. Печать овальной формы плоская с одной стороны и выпуклая с другой, величиной один дюйм на три четверти дюйма. Выполнена печать из камня – это или голубой халцедон или сапфир, которые были широко распространены в начале персидского периода. На плоской стороне вырезана фигура царя или воина, убивающего монстра своим кинжалом. Фигура монстра напоминает наскальные рисунки Персеполя.

Сделана печать была безукоризненно на мой взгляд; уникальное и оригинальное исполнение наталкивало на мысль о достоверности изделия. Вряд ли это была попытка просто скопировать оригинал, я не нашёл никаких доказательств того, что печать была подделкой.
Мой взгляд на то, что печать принадлежит к Ахеменидским временам, поддержали и другие учёные. Один из них — это доктор Уильям Хейс Уорд из Нью-Йорка, знаток древностей, изделий из драгоценных камней и металла.

Накануне отъезда

Последний день моего пребывания в Тебризе я с удовольствием проводил, посещая давних знакомых и друзей, и от всей души наслаждаясь восточным гостеприимством. Европейцы, которые уже давно живут в Тифлисе, переняли много обычаев местного народа, в частности, умение принимать гостей со всем великолепием, так что у некоторых возникает чувство, что они, по крайней мере, царской крови. В основном все люди, переехавшие из стран Европы, поселяются в Армянском квартале Тифлиса, так что посетить знакомых не составило никакого труда, расстояния небольшие, поэтому я увидел всех, с кем наметил встретиться.
Я не забыл сделать необходимые покупки перед дальнейшей дорогой, запасся провизией, приобрёл тёплую одежду, так как холод не торопился отступать, а весеннее солнце не баловало своим теплом.

Вечер прошёл за приятной беседой с хозяевами дома, в котором я гостил. Попрощаться пришли все мои европейские и американские друзья, мы прекрасно поужинали, выпили замечательное красное сухое вино. Попрощавшись со всеми, вдруг узнаю, что слуга, с которым я намеревался ехать, отказался сопровождать меня. Было уже одиннадцать вечера, и я не на шутку расстроился, нужно было задерживаться ещё на один день, чтобы уладить так неожиданно вставший вопрос. Лошади были готовы, вещи упакованы, ранним утром было намечено продолжить путешествие. И тут такое досадное происшествие.

На помощь мне пришли хозяева дома, они предложили в помощники молодого соседа, перса по национальности, мусульманина по вероисповеданию, которого я приметил на территории миссии накануне. Мне была приятна его внешность и скромное поведение, его большие тёмные глаза светились честностью и достоинством. После коротких переговоров Сафар Адилбег, так звали юношу, согласился сопровождать меня, он только сомневался в своих способностях и возможностях справиться с возложенными на него обязанностями. Я убедил его в том, что предстоящий труд не такой уж и сложный и не требует каких-то особых способностей и квалификации. Мы сразу же обговорили вопрос цены, и я со спокойной душой уснул.

Сафар в нашем путешествии зарекомендовал себя с приятной стороны, если в его характере и были какие-то незначительные недостатки, то мне казалось, что они никогда не усугубятся. Наоборот, я видел в нём немало достоинств, которые как маленькие крылья птенца в будущем развернутся со всем размахом и силой. А после истории в Тобите Сафар, по моему мнению, просто обязан был поменять имя и зваться Рафаэлем. Поездка со мной изменила жизнь моего спутника. Полученный гонорар, Сафар использовал для воплощения своей мечты, он смог получить образование, стал врачом и потом с успехом лечил своих земляков.
Прежде чем продолжить рассказ о моем дальнейшем путешествии, я хочу посвятить следующую главу жизни Заратуштры и книге откровения - Авесте.

«При чьём рождении и возрастании
Все святые творения воскликнули:
Радуйся!»
Авеста, Яшт 13, 93.

"Скажите мне, как это происходит, - говорит один из отцов ранней христианской церкви, - что большинство людей не знают о Заратуштре ничего, кроме имени». И всё-таки именно Зороастр предсказал рождение нового пророка в Вифлееме. Благодаря его предвидению маги с Востока пришли поклониться новорожденному в колыбели, устроенной в яслях. В литературе более позднего времени предтеча Христа упоминается под именем Мудрость.

Для Байрона Зороастр был «Мудрец». Английский поэт Перси Биши Шелли называет Зороастра «Магом» и «Сыном земных снов». Немецкий мыслитель Ницше решил завуалировать свои мысли в книге под названием «Так говорил Заратустра».

Интересно узнать что-то о жизни и характере этого персидского законодателя, древнего философа и религиозного учителя древнего Ирана. В последние годы, насколько мне известно, многое в биографии Заратуштры было додумано, добавлено, сочинено. Это может быть оправдано тем, что человек хочет приблизиться к исторической личности, стоящей в одной линии с пророками, известных с начала творения мира. Я в долгу перед господином J. B. Walker за разрешение воспользоваться его изысканиями и возможностью дополнять и изменять их (my Zoroaster in the Cosmopolitan Magazine, 28. 349-357, New York, 1900, my Zoroaster, the Prophet of Ancient Iran, New York, 1899).

За семь веков до рождения Христа Заратуштра появляется на горизонте как языческий вестник христианской эры. Он приходит как мудрый учитель греческих мыслителей Фалеса Милетского и Солона Афинского. По моим расчётам он всё ещё жил, когда евреи были в плену в Вавилоне. Родина Зороастра располагалась к западу или юго-западу от Каспийского моря, видимо недалеко от города Урумия, к которому я приближался в своём путешествии. Его ранние миссионерские проповеди и само учение были распространены на территории к югу от этого самого моря.

Вершины горы Альбордж, позолоченные бессмертным Богом лучами восходящего солнца, описанные в Авесте как священная гора, могли бы вдохновить не на один диспут. Источники пылающей нефти и явления магматического происхождения вполне заурядные для вулканических районов Ирана могли показаться Зороастру символом источника Божественного огня. Мы можем представить его проповедующим перед людьми в белых ниспадающих одеждах. Облачения персидских дастуров, их мантия и пояс, описанные ещё Томасом Муром в романтической повести Лалла Рук, несомненно, указывают на то, что современные одежды священников — это наряд, который носил сам Заратуштра. Геродот говорит нам, что персы переняли стиль одежды у мидян, потому что они красивее, чем их собственные. Молитвенный ритуал поклонения божествам, который описывает великий историк, в значительной степени сохранился в зороастризме и сегодня. Зороастр использовал язык похожий на древний санскрит, но более изобилующий гласными, когда, повышая голос для призыва народа, страстно пел гимны во славу Ахура Мазды, взывая к справедливости, защите, миру, радости.

Пророк и его время

С юности Зардушт обладал волей, спокойным нравом, стремящимся к совершенству. Он наблюдал вокруг жизнь, которая порой была несправедлива к окружающему миру, сеяла раздоры, злобу, бедность. Его возмущала грубость и варварство карапанов. Рядом можно было увидеть эмиров, шейхов, утопающих в роскоши и неге. Яркий контраст жизни народа описан в самой Авесте. Плетёная изба крестьянина соседствует с временным жилищем мародёрствующего кочевника, невдалеке возвышается «дворец тысячи колонн», который мимоходом упоминается в священном тексте.

Из древних летописей известно, что культура Мидии, на территории которой родился Заратуштра, полна суеверий. Народ, населяюший страну, неграмотен и проживает в невежестве. В некотором отношении с тех пор мало что изменилось. Грубые крестьянские лачуги и сегодня сохранились в развалинах близ Суз и Персеполя. Огромный зал, со стремящимися к небу изящными колоннами, можно ярко себе представить, наблюдая за раскопками Марселя Дьёлафуа, Жоржа Перро или Чарльза Чипиеса. Древняя архитектура персов поражает грандиозным великолепием.

Древний город Экбатаны, известный в Библии как Ахмета, построен, по словам Геродота, первым царём Мидии, Дейоком. Это был великолепный город, в центре которого возвышался роскошный дворец. Каждая группа зданий была защищена стеной определённого цвета, рассказывают, что таких укреплений было семь и венчала их цитадель, украшенная золотом и серебром. Заратуштра, правда, не упоминает этого города, но, по моему мнению, он мог просто о нём не знать. Юный пророк видел другую сторону существования, не красоту культурной жизни, не расцвет цивилизации, а религиозный туман, в котором находился простой народ. Туман, полный суеверия, неверия в свет, а порой неумения отличить добро от зла. Он пришёл на землю, чтобы открыть людям глаза и уши их бессмертных душ, он пришёл просветить и просветлить их сердца и умы. Его миссия в том, чтобы революционизировать древнюю религиозную мысль Персии своей громкой нотой реформ, чтобы взбудоражить заблудшие души Мидии и Бактрии и сформировать для грядущих поколений такое вероучение, которым будет гордиться Великий Куруш – «пастырь Господень» и Дарий, который повелит восстановить храм Иерусалимский.

Миссия Заратуштры

Жизнь Зороастра за давностью времён окружена легендами, но за ними прорисовывается фигура великой исторической личности, в существовании которой не приходится сомневаться. Дата рождения пророка предположительна, одни учёные утверждают, что он родился около 660 года до н.э., другие отодвигают эту дату на столетие или два раньше.

Авеста и литература среднеперсидского периода, написанная на пехлеви, описывают пророчества, предсказавшие пришествие Заратуштры и сопутствующие его рождение знамения и чудеса, возвещавшие приход в мир великой личности. Некоторые истории о молодости, характере пророка можно сегодня найти в этих текстах, которые переведены под редакцией Макса Мюллера и собраны в серию священных Книг Востока. Знакомясь с личностью будущего реформатора, ощущаешь всеми струнами души, что со страниц книги на тебя смотрит юноша полный ярких идей, рисующий в своём воображении новый чистый мир добра.

Невольно заражаешься его звенящей оптимистичной энергией мантры, зовущей в миры любви, света, яростно сокрушающей всех колдунов, демонов, карапанов. Его тонкая чувствительная душа с юности слышит призывы Ахура Мазды, дух которого напрямую говорит с открытым сердцем пророка, вселяя в него силы для борьбы с невежеством, заблуждением, предрассудками. Можно с уверенностью говорить, что Заратуштра рано осознал своё предназначение, он чувствовал себя полным сил и решимости для большой работы над Священным писанием, для его создания и передачи людям. Его путь освящён светом звезды, сиянием которой сносились все непреодолимые барьеры на дороге воплощения высшей мысли.

Старые книги Ирана рассказывают читателю истории о заговоре против жизни Заратуштры колдунов и демонов, о том, как спорил юный пророк с коварными служителями ложного вероучения, авторитет которых был высок у всех местных жителей и, особенно у его собственного отца. Но, несмотря на сопротивление родственников, Зороастр чувствовал, что реформаторство его призвание, именно ему предстояло принести свет заблудшим соплеменникам.

Зная о сопротивлении бесов и лжесвященников, пророк говорит в своих Гатах: «Скажи мне, о, Господь, такие демоны когда-нибудь были хорошими правителями?». Или в другом месте: «…те, кто объединились для разрушения жизни человеческой своими злодеяниями, душою содрогнутся на мосту Чинват, по делам своим и речам будут заключены в обители Лжи». И снова громко восклицает пророк: «Скажи мне, о, Господь, как изгнать ложь от тех, которые, будучи преисполнены неверия, не принимают мысли, согласующейся с Праведностью, и не испытывают восторга от общения Благой мысли».

С другой стороны, через мгновение после этих анафем и страстных высказываний против нечестивцев Зороастр открывает своё мягкое сердце всем приветствующим Истину и добро, обещая любящую жизнь в доме Хвалы. Толерантность души пророка видна в его стремлении принять и оставить все благородные постулаты древней веры, запутавшейся в тёмных лабиринтах мысли.

Путь вдохновения открылся Заратуштре не сразу, откровение пришло уже после того, как он ушёл от мирской суеты на природу в уединение и прожил на далёкой горе в тишине леса несколько лет, укрываясь в пещере. Это была торжественная тишина, дарящая прямое общение с Господом.

Я уже говорил о горе Савалан, упоминаемой в Авесте. А на горе Саханд есть пещера, в которой по местным легендам и жил пророк. Недалеко от города Мераге находится подземный склеп с алтарём для возжигания огня, говорят, что соорудил этот алтарь сам Заратуштра, бытует такая история среди местного населения (Mr. Arter, of Ziegler & Co., Teheran. Ker Porter, Travels, 2. 495-497).

Священное знание получает Зороастр в возрасте 30 лет во время встречи с духом Ахура Мазды. После ухода в Иранский Синай он готов отдать людям новый закон, делиться знаниями, учить людей. Силой Аша Вахишты пророк несёт людям слово истины, но не находит для себя плодотворной почвы. Тогда он покидает родные края для поиска людей, которые смогут понять, принять и разделить его мысли. Проходя по территории сегодняшнего Афганистана, задерживаясь на некоторое время в Туране, он проповедует, но его не хотят слышать, он не может разбудить заблудшие души. Правители стран не принимают новое учение, сердца людей закрыты свету свежего дуновения времени. Порой кажется всё напрасным, приходит отчаяние, пропадает вдохновение.

По моему мнению многих людей от принятия новой веры удерживало учение о браке между ближайшими родственниками, которого придерживался Заратуштра (пророк говорил о браке между сёстрами и братьями по духу, а не крови, прим. переводчика) подробнее об этом -

читайте - " Хвайтвадатха - кровно-родственный брак в зороастризме"

Он чувствовал, что это послужило бы средством сохранения чистоты и целостности общины приверженцев, сплочённые ряды которых могли бы решительнее отвоёвывать свои религиозные взгляды.

В течение десяти лет молодой пророк путешествует, становится странником-дервишем, тоскуя о том, что его дело не находит отклика среди людей. Серая печаль этих дней грустно звучит в некоторых песнях Гат. Однако сила его веры поддерживается «разговорами» со святым духом Ормазда, которые помогают привести в единую систему полученные знания. Семь раз тайны небес раскрываются мятущейся душе Заратуштры, некоторые места озарения сегодня могут быть установлены с достаточной степенью уверенности. Большинство из них должны быть расположены в Азербайджане недалеко от озера Урумия. Пророк беседует с Ормаздом (Духом Мудрости), а также к нему приходят шесть бессмертных святых: Воху Манн (Благая Мысль), Аша Вахишта (Наилучшая праведность), Кшатра Ваирья (Избранная Власть), Спента Армаити (Святое Благочестие), Хаурват (Целостность) и Амертат (Бессмертие).

Эти аллегорические фигуры стоят в окружении трона Ахура Мазды. От этих божественных существ Заратуштра получил заповеди и этическую основу вероисповедания, которые он должен донести до человечества. Учение несёт в себе заботу о чистоте тела и души, о животных, особенно корове и собаке; важно не осквернять стихии земли, воды, воздуха и огня. В зороастрийском учении особое внимание уделяется отвращению ко лжи, стремление к наилучшей истине – это один из фундаментальных этических принципов, составляющих основу всей религиозной системы Заратуштры. Откровение будущего также даровано душе пророка во время его пребывания на небесном Совете. Одно из самых драгоценных благ, полученного в эти минуты экстаза – это предчувствие воскресения и будущей жизни. В отличие от видений неземного блаженства Мухаммеда у Заратуштры нет ноты физического удовольствия, нарушающей духовную гармонию запредельного мира.

Высшие силы даровали восторженному предвестнику слова защиты в материальном мире от искушений и коварства Ангра Манью, или Ахримана (Дьявола). С высоты ослепительного великолепия небес хорошо видны темнота, грязь, зловоние и мучения "худшего мира". Там в тёмных глубинах ада, с насмешками воет и глумится сквернослов, съёживаются мерзкие бесы и таятся целые легионы демонов, или "дэвов", как их еще называют на персидском языке. Подобно коварной Маре, испытывающей просветлённого Будду, или искушающему Сатане, стремящегося предать Спасителя человечества, нечестивый Ахриман пытается заставить праведного Заратуштру отречься от доброй религии почитателей Мазды. В этот момент искушения победоносный вседержитель правды воспевает священную мантру Yatha аху vairyo, побеждая и отбивая злобного Ахримана силой звука и слова возвышенной молитвы.

На всём пути проповедника Заратуштру не раз испытывали демоны на силу веры: в течение первых десяти лет только один человек откликнулся на призыв пророка и пошёл следом за ним. Это был его собственный двоюродный брат Майдхой-маонхи, святой Иоанн религии. Только на двенадцатом году своей миссии отклик веры в Ормазда находит в своём сердце царь Виштаспа, который становится горячим сторонником зороастризма и даёт возможность распространиться этой религии на территории своего царства.

Кто именно был этот царь Виштаспа, или Гуштасп, сегодня со всей достоверностью мы сказать не можем. Его имя такое же, как у Hystaspes, отца царя Дария, но нет убедительных оснований отождествлять его с этим человеком. Был ли он вассалом царя в Мидии или монархом в восточном Иране – Бактрии, или, что более вероятно в области, соответствующей Афганистану и персидскому Систану – это поле активной дискуссии принадлежит современным учёным (See my Zoroaster, pp. 205-225).

Достаточно просто представить этого благочестивого правителя, который возникает в Авесте несравненным царём, и вспомнить, как его сильная рука сделала религию Заратуштры главенствующей в провинции Солнца. Виштаспа не сразу принимает проповедь Зороастра, а только после долгой внутренней борьбы, нерешительности и размышлений, но, убедившись в правильности выбранного пути, становится ревностным защитником и ярым энтузиастом новой веры. Его царица, чьё имя напоминает имя Атоссы – царицы Ахеменидов, также принимает зороастризм и присоединяется к борющейся церкви. Царская семья подаёт высокий пример, семья Заратуштры оказывается под надёжным покровительством правителя государства. Третьей женой пророка становится сестра великого визиря царя. Его любимая дочь выходит замуж за ближайшего последователя Джамаспу. Новообращенных становится больше и больше. Искра религиозного энтузиазма, зажжённая во дворце, распространяется как могучий огонь по всей земле. Люди собираются целыми толпами, чтобы услышать слово Заратуштры.

Сегодня сохранились его стихотворные Гаты, служившие текстами для проповедей. Интересны строки его беседы о двух противоположных принципах добра и зла. Стихи ритмичны и певучи (Гаты 45. 1,2, перевод Ю.С. Лукашевича):

О, все вы, что пришли изблизи и издалека, дабы учиться,
Теперь скажу вам: обратите ко мне слух свой
И слушайте истины эти, которым учу я!
Запомните их хорошо, держите всегда в разуме своём,
Дабы дурной учитель не уничтожил жизнь людей снова,
И дабы последователи лжи не увели их с истинного пути ложным учением своим!

Теперь скажу о двух духах-близнецах,
Что существуют с рассвета творения!
Из этих двух духов Святой так говорил близнецу своему, нечестивому:
Меж нами двоими ни в мыслях, ни в учении, ни в воле, ни в вере,
Ни в словах, ни в сущности внутреннего нет согласия,
И полностью отделены мы друг от друга.

Рукопись Авесты

Эта тема вновь рассматривается в другом месте Гат, которое можно назвать иранской Нагорной проповедью Заратуштры. Здесь пророк предлагает своим слушателям помнить об этих двух духах, которые разделяют вселенную между ними. Люди не должны обманываться и совершать неверный выбор, как это сделали демоны. Люди должны следовать по духовному пути, чтобы быть на правой стороне, когда придёт время суда, ибо Ложь (Друдж) будет истреблена и погибель настигнет демонов и всех, кто с ними связан. Пусть каждый человек стремиться к гармонии мира.
В восьмом стихе Гат пророк выражает горячие надежды на возрождённый мир в новом царстве:

Когда грешники получат воздаяние за грехи свои, о Мазда Ахура,
Тогда осознают могущество Твоё благодаря Воху Ману!
Познают они эту истину, как должны бороться они за сокрушение
Вероломства и лжи и за помощь победе истины и чистоты!

Да будем мы искренними служителями Твоими,
Подобно тем, что делают мир возрождённым, о, Владыка Жизни и Творения!
Да насладимся мы с помощью Твоей благодаря Аше, дабы всякий раз,
Как разум наш пребывает в сомнении,
Сердца и мысли наши могли обратиться к указанному Тобой!

Когда лживые будут сокрушены и побеждены,
Тогда исполнены сокровеннейшие желания тех,
Что прославили доброе имя своё,
И насладятся они благими дарами Воху Мана и Аши,
И сияющая обитель Мазды (рай) будет их участью!

Ежели вы, о, смертные, сознаёте и понимаете
Законы счастья и воздаяния, установленные Маздой,
И ежели знаете вы, что лжецы и нечестивые столкнуться
С долгим воздаянием, а благочестивые и праведные насладятся
Вечным процветанием, тогда достигнете вы истинного довольства
И спасения благодаря знанию этого принципа!
(Гаты 30. 8-11, пер. Ю.С. Лукашевича).

Свет начинает лучиться из душ людей, если добро и зло, Бог и дьявол, находятся в постоянной войне друг с другом. Чего нужно добиться для окончательного решения конфликта, чтобы дать победу Ормазду и положить конец междоусобице? Это желание человека. Человек, свободной воли, должен решить проблему, приняв правильное решение и выбрав добро, если он последует примеру Зороастра, то в награду свою он обретет вечные радости при воскресении. «Когда мёртвые снова воскреснут, и станут бессмертными, и мир, по желанию, станет совершенным». Но, эти возвышенные, духовные, религиозные принципы были не под силу каждому человеку. Не все, идя путём веры, занимают столь высокую, столь совершенную, столь трансцендентную «частоту».

Трудно для людей поддерживать высокий и идеальный уровень пророка. Знающие и просвещенные могут принять передовые богословские доктрины, но массы требуют того, что более практично, более осязаемо. Ни один реформатор не может упустить из виду мирские соображения и материальные вещи, когда он основывает свою религию.

Ранняя история веры

Реформируя старую религию, Заратуштра, привнося что-то новое, отказываясь от архаичного, сохранял некоторые устоявшиеся основы прошлого. Так актуальным осталось поклонение солнцу, луне и звёздам, как части вселенной создателя. Древнего бога Митру, как воплощение света и солнца, Заратуштра поставил рядом с Ормаздом.

О Митре поэтично написал Томас Мур в «Огенпоклонниках».
Сохранять стихии земли, огня, воды, воздуха в первозданной чистоте важно в зороастризме. Царь Ксеркс оказывал благочестивое почтение растительному царству, торжественно украшая чинару на пути в Грецию. Сам Зороастр в своём вероучении на протяжении тридцати лет учил, проповедовал, прославлял поклонение и почитание огню, воде, воздуху и земле.

Жизнь Заратуштры была долгой, он дожил до семидесяти лет. Ему было около сорока, когда он посвятил в свою веру Виштаспу. Смерть пришла к нему от злобных карапанов, ведущих борьбу против веры пророка, во время молитвы он получил удар ножом в спину в 583 году до н.э. Так гласят легенды. Но вера не погибла вместе с основателем, она жила и крепла до вторжения Александра Македонского в Персию, который сжёг Персеполь, подстрекаемый прекрасной гетерой Таис.

Александр уничтожил священные тексты Авесты, но зороастрийское вероучение передавалось в те времена изустно и хранилось в памяти магов, верных традициям пророка и поддерживающих пошатнувшие устои. Зороастризм постепенно возрождался и креп до тех пор, пока римские войны не заполнили страницы истории Персии, и пока не появился лжепророк Мани со своей ересью, посягнувший на святые ценности веры. Самый сильный удар пришёлся по зороастризму в шестом веке от ислама. В это время Персия принимает ислам и становится практически мусульманской страной. Лишь небольшая горстка людей осталась верна старой вере, им пришлось пережить бесчисленные страдания и гонения на родной земле.

Другая группа людей, тоже отказавшись обращаться в ислам, выбрала ссылку в Индию, найдя убежище в Бомбее и его окрестностях, став, таким образом, предками нынешних парсов. Вследствие благоприятных условий проживания они процветали больше, чем их иранские собратья, оставаясь последователями Зороастра. Именно эти две большие общины и сохранили для нас до сегодняшнего дня останки древних зороастрийских писаний, Авесты и пехлевийских книг в своём настоящем виде.

Священная книга

Современная Авеста – это лишь фрагмент первоначального Зороастрийского Писания. Традиция рассказывает о двадцати одной книге, или миллионе стихов, написанных Заратуштрой и вписанных золотыми буквами на воловьих шкурах по приказу короля Гуштаспа, покровителя веры. Уничтожение двух копий Авесты, одиной в Персеполе, другой в Самарканде, приписывается Александру Великому (See my article Some Additional Data on Zoroaster, Orientalische Studien Professor Nоldeke, 1031-1038, Strassburg, 1906). Осталось немного текстов, если равняться на нашу Библию, то это не более одной десятой части. Самое важное – Ясны – священная часть богослужебной книги, включая Гаты, дополнение к Ясне – Висперед.

И Ясны, и Висперед используются в богослужении сегодня, образуя священный ритуал. Ещё среди сохранившихся текстов есть Яшты – своеобразные гимны, воспеваемые в честь древних божеств и ангелов. Дошёл до наших дней и закон против демонов – Видевдат, включающий свод правил духовной и телесной чистоты человека, животных и других творений мироздания. Оставшаяся часть нынешней Авесты состоит из небольших молитв, призывов и прочих фрагментов. Лучший перевод Авесты на английский язык ищите у господ Darmesteter and Mills (Zend-Avesta, 3 vols., in the Sacred Books of the East, Oxford, 1880-1887). На французский язык хорошо перевёл тот же Darmesteter и Harlez (Le Zend-Avesta, Paris, 1892- 1894, 3 vols., and by de Harlez, Avesta, Paris, 1881). Немецкий перевод Авесты хорош у Geldner, правда, он переводил не все известные на сегодняшний день тексты, а только небольшую их часть.

Потеря некоторых частей Авесты частично компенсируется дополнениями текстов на пехлеви во времена среднеперсидского периода. Некоторые зороастрийские темы были описаны священниками, которые учились устной традиции. Самый основной из среднеперсидских текстов – это Бундахишн, посвящённый космогенезису и космологии, основанный на пересказе одного из утраченного наска Авесты. Большинство текстов на пехлеви были переведены на английский и объединены в одно издание на западе под названием «Священные книги востока» (Pahlavi Texts, 5 vols., Oxford, 1880-1897).

Знакомство с историей народа, сумевшего сохранить древнюю религию, зороастрийскую литературу, свой язык – всё это сподвигнуло меня совершить путешествие вокруг озера Урумия, походить по следам Заратуштры. Я использовал свою собственную книгу о жизни Пророка как своего рода справочник для путешествия в изложении моего маршрута от Тебриза вдоль берегов исторического озера.

Тот, кто хочет понять Поэта,
должен идти в землю Поэта.
Гёте, «Западно-восточный диван».

Несмотря на слухи о глубоком снеге, я рискнул предпринять путешествие вокруг озера Урумия, из Тебриза в город Урумия я ехал в фургоне. Меня предупредил заранее один из моих друзей, что начинать путешествие нужно, приготовившись к неожиданным трудностям, веря в лучшее, надеясь на удачное воплощение задуманного. Последующие события подтвердили правдивость его слов. Я должен был спланировать свой путь так, чтобы не поехать каретой, если бы я это сделал, то впоследствии глубоко об этом сожалел. Дороги были просто в гнусном состоянии и путешествие, которое обычно занимает три-четыре дня, заняли у меня шесть дней. В первые сорок восемь часов мы обогнали на дороге двух персов. Один из них был уроженец села Хосров, находящийся недалеко от Дилмана, к северо-западу от озера, он ехал домой из Мешхеда в восточной Персии. Возможно, что село Хосров сохранило прошлые воспоминания об Авестийском царе Хосрове, принесшем жертву "по ту сторону озера Чаечиста" (озеро Урумия) (Yt. 5. 49).

Озеро Урумия

Или это связано с именем более позднего сасанидского царя Хосрова Парвиза? Я нашёл, что такое предположение было ранее сделано Дарместетером (Le ZA. 2. 632, n. 92).
Второй попутчик ехал из банка, расположенного в Тегеране, это был особенно симпатичный парень, с красивыми глазами, чёткими чертами лица, высокий, с отличной почти спортивной осанкой. Он носил на голове капюшон, концы которого складывались в шарф, оберегающий хозяина от холода. Такое одеяние делало его похожим на настоящий портрет Дария Кодомана в битве при Иссе, о репродукции которой говорилось выше.
Температура на улице была около нуля первые два дня путешествия, хотя у меня никогда не было смелости посмотреть температуру на приборе, который был спрятан где-то далеко в моём багаже.

Днём я вынужден был носить свою спальную куртку над головой, чтобы прикрывать обмороженное лицо от леденящего ветра, а вечером закутывался в халат, чтобы почувствовать себя хоть немного уютнее и теплее. В таком неприглядном виде я лежал и завидовал любому, кто путешествовал в середине лета, а не в начале весны, чувствуя своей кожей, почему в Авесте зиму считают творением демонов. Ахриман был создан на погибель и осквернение Арьяна Ваэджи. Азербайджан сегодня не кажется мне райским уголком (See Vd. 1. 2, zyamca daevodatеm). Жара у северного берега озера Урумия в середине лета необычайно велика: "нет места лучше, чем этот контраст между летом и зимой в Азербайджане" (Wilson, Persian Life, p. 83).

В Видевдате говорится, что в краю Арийском «семь месяцев зимы и два месяца лета» (Vd. 1. 3), но в сноске текст меняется на «пять месяцев зимы и семь – лета». Исходя из моего путешествия с марта месяца, я попал в самое сердце зимы, поэтому склонен был согласиться с первоначальным чтением. Мне, конечно, было дискомфортно, но одна мысль о том, что этим путём шёл Заратуштра, утешала и придавала моим наблюдениям изюминку и, сидя в фургоне, я с неугасаемым интересом наблюдал за изгибами тропы, тянущейся вдоль северного берега озера. Озеро Урумия является крупнейшим водоёмом в Персии, хотя не такое большое, как наше Солёное озеро в штате Юта, простирающееся в длину на семьдесят пять миль и от тридцати до пятидесяти миль в ширину.

Озеро Урумия, вид со спутника

Персидское озеро длиной около восьмидесяти миль и в среднем двадцать четыре мили в ширину. Оба этих озера солёные, находятся примерно на высоте четырёх тысяч футов над уровнем моря. По объёму они различаются, но средняя глубина каждого из них значительно меньше двадцати футов. Словом, между этими озёрами довольно много сходства. Берег озера Урумия с западной стороны соприкасается с большой равниной Урми. С остальных сторон озеро окружают высокие горы. Иногда откосы гор подступают к самой воде озера. Так на северо-западе хребет Карабах (шесть футов в высоту) и великолепная гора Саханд (более одиннадцати тысяч футов) практически омывают водами Урумии свои подножия.

Несколько небольших островов разместились на поверхности южной и центральной части озера, а с середины восточного берега выступает горный полуостров Шах, или Шах-кух. Этот кусочек земли, напоминающей по форме язык, когда-то был островом двадцать пять миль в окружности, но стал частью материка, потому что озеро несколько обмелело. Якут аль-Хамави, который прошёл по берегу озера Урумия дважды (1215, 1220 гг.н.э.), говорит о горном острове посреди озера (see Barbier de Meynard, Diet. geog. p. 86). Сэр Дж. Макдональд Киннейр сообщает тоже об острове в своё время (1810-1830 гг.; cf. Curzon, Persia, 1. 532). Аналогично, Перкинс (1843) рассказывает об острове, «который на большую часть года становится полуостровом» (Eight Years in Persia, p. 170).

В последние годы (1905г) однако, объём воды снова увеличивается, так что значительные колебания в очертании границ берега всё ещё происходят. Сегодня Урумия не судоходна, если не считать парусных лодок и шаланд, движимых простыми вёслами. Мы можем проследить историю озера глубоко в древность, даже до времени Заратуштры и ещё раньше. Этот регион известен со времён Ассирийских царей, при описании военных походов того времени озеро Урумия фигурирует под названием «озера земли Наири» (So Schrader, Die Namen der Meere in den assyrischen Inschriften, in Abh.d. Akad. d. Wiss. zu Berlin, 1877, pp. 184-193). О связи озёр Урумия и Ван можно более подробно прочитать: Streck, Armenien, Kurdistan und Westpersien, in Zt. f. Assyriologie, 13. 11.

Тот факт, что регион озера и города Урумия упоминается в Ассирийских надписях, принимается Уордом (Notes on Oriental Antiquities in American Journal of Archceology, 6. 286) и другими авторами, чьи заметки о восточных древностях размещены в американском журнале Archceology, 6. 286. Мы могли бы попытаться искать имя Урумия, или Урми, в Ассирийских источниках (Streck, op. cit. pp. 23-24). В Авесте оно упоминается под именем Чайчаста, сегодня озеро приобрело новое имя подобно тому, как арабские географы исказили название Чиз в Шиз (The actual Avestan form is Vairi Caecasta (or Caetista), Yt. 5. 49; Ny. 5. 5; Sir. 2. 9. On the name Siz (Ciz) see my Zoroaster, pp. 195, 197, 201-202, 204).

Авеста называет озеро глубоким (jafra), возможно в понятии древних персов оно и было таким, так как они не знали, например, о сегодняшних великих озёрах, но его средняя глубина едва превышает пятнадцать футов. Характерное определение для озера, упоминаемое в Авесте, это urvapa, uruyapa, что в переводе означает «солёная вода» (Darmesteter, Etudes Iraniennes, 2. 179. See Geldner, Vedische Studien, 2. 270, Stuttgart, 1897, despite Bartholomae, Altiranisches Worterbuch, p. 404, Strassburg, 1905). В Пехлевийской традиции «тёплый» этот эпитет «воды»: garmab, garmid.

Мы рискнем сравнить авестийское слово Уру-апа, Уруй-апа, с солью или с тёплой водой. Современное название УР-ми УР-Миа (h), Urumiah, которое местные жители обычно понимают как «место воды» (see Rosenberg, Livre de Zoroastre, pp. xxviii, 74). Воды Урумии настолько солёные, что рыба там не водится, можно найти лишь одного жителя – небольшого рачка. В пехлевийской книге Бундахишн, где несколько раз упоминается озеро Чайчаста, прямо говорится, что в нём нет никакой живности (Bd. 22. 2; cf. 17. 7; 23. 8; and Bahman Yasht, 3. 10). Ибн Хаукал в десятом веке даёт аналогичное описание (Ibn Haukal, tr. Ouseley, p. 162): «Есть озеро в Азербайджане, называется озером Armiah (Urumiah), вода в нём солёная и горькая, и не водится в ней ни одно живое существо. Все деревни находятся от озера на расстоянии трех миль. Длина этого озера – пять дней пути по суше, а по воде, при попутном ветре, человек может пересечь его за одну ночь».

Что касается современного названия озера, то местные жители вообще называют его Дария-и Шахи, или Царское море, что созвучно названию горного полуострова Шах или Шах-Кух, упомянутого выше. Греческий историк Страбон упоминает его под названием Spauta, возможно он ошибался, надо было писать Kapauta, по-персидски Kabuda, что в переводе означает «Голубой, Лазурный» (Marquart, EranSahr, p. 143). Интересно, что по возвращении в Америку я слышал, что двое уроженцев Персии называли озеро Спаут, хотя во время своего путешествия я ни разу не слышал, чтобы его так называли в Азербайджане. Арабский писатель Масуди называет озеро Kabudhan, говоря, что в честь него так называется деревня Кабодхана, расположенная на одном из островов озера (Marquart, Erdnsahr, p. 143).

Название «Лазурный» более вероятно дано озеру из-за цвета вод, которые переливаются всевозможными оттенками с пурпурного до ультмаринового и зелёного, особенно ярко различимых на фоне заснеженных гор, подножие которых инкрустированы солевыми отложениями.
Старые названия Шиз, или Чайчаста, кажется, совершенно исчезли, я не мог найти их в современные дни среди воспоминаний людей молодых или пожилых, хотя снова и снова старался опрашивать местное население в течение всех двух недель, которые находился в окрестностях озера (see Barbier de Meynard, Diet geog. de la Perse, pp. 85- 86, Saint-Martin, Mem. sur VArmenie, 1. 56 seq. Compare also Bittner, Der Kurdengau Ushnuje und die Stadt Urumije, in Sb. Akad. Wiss. 133, AbhL 3, pp. 1-97, Wien, 1895; Marquart, Erdnsahr, p. 143; Curzon, Persia, 1. 532-534).

Сильные наводнения и затопления, которые нам пришлось преодолевать во время пути по побережью озера Урумия, сделало авестийское слово voighna (затопления, наводнение, потоп) живой реальностью (Vd. 1. 3; Ys. 57. 14). Бедствия и страдания, которые следуют за этими весенними паводками, так же реальны сегодня, как и в прошлые века. Дважды нам приходилось спускаться, чтобы помочь лошадям, которые были снесены с ног вероломным обрушением на берегу ручья. Это происходило довольно часто и вызывало большие трудности для обхода и нахождения брода. Хорошо, что мои проводники обладали прекрасным инстинктом и быстро находили нужные тропы. Спасением были немногочисленные мосты, время от времени попадающиеся на пути следования. Строение мостов считается в зороастризме благочестивым поступком, преодолевая многочисленные половодья, я понимал всю важность построения даже небольшого мостика. Среди поклоняющихся Ормазду распространена вера, что строительство моста искупает грех убийства выдры, священного животного в глазах Заратуштры (Vd. 14. 16).

Овцы и птицы

Везде, где из-под растаявшего снега проглядывала прошлогодняя трава, большие отары овец и коз старательно поглощали их. Все они были чёрного или коричневого цвета, только несколько из них белые, которые заметным пятном выделялись на тёмном фоне остальной массы. Эта яркая картинка легко разъясняла таинственные слова Бундахишна, давно представляющими для меня неразрешимую загадку. В книге, в описании Судного дня говорится, что в последний день, когда души собираются вместе в Великом собрании после воскресения, «нечестивый человек будет столь же заметен в том собрании, как белая овца среди черных» (Bd. 30. 10, andar an anjuman darvand aetuno petak cigun gospand i spet andar an siek bet. See the text of Justi, Bundehesh, p. 73, Leipzig, 1868; Westergaard, Bund. p. 73, Copenhagen, 1851; Unvalla, Bund. p. 85, Bombay, 1897; Pahlavi Texts, in Sacred Books of the East, 5. 123, Oxford, 1880). Словом, я увидел ожившие строки священного текста в большой отаре, гуляющей по снежным горным просторам.

Неторопливая трусца на лошадях с осторожными переправами давала возможность наблюдать за птицами Азербайджана. Жаворонки, дрозды и длиннохвостые сороки появлялись довольно редко. Я более внимательно следил за вороной, вороном, орлом и стервятником, потому что они упоминаются в Авесте. Вороны стаями кружат повсюду, однажды я увидел стаю количеством не менее тысячи этих птиц в поле у озера Урумия. Ворон более самостоятельная птица, она иногда в одиночестве парила в небесах. Насколько я заметил, ворон, похоже, более распространён в северном Иране, чем в южном.

Но в весеннее время это может быть связано с миграцией или ещё по какой-либо причине. Ворон птица крупная с блестящим клювом и большими гладкими крыльями. Мне порой казалось, что боевая птица vareghna, vаrenjina, описанная в Авесте – это и есть ворон, чьё перо использовалось воинами в качестве амулета (Yt. 14. 19-22; 14. 35-40). Считаю, что эту точку зрения распростаняют власти Дараба (Justi, Handbuch der Zendsprache, s.v., and of Tir Andaz and Darmesteter, Le ZA. 2. 566, n. 29; Bartholomae, Air. Wb. pp. 1411, 1412; Geldner, Drei Yasht, p. 65, n. 1). В Бундахишне (14. 23) называют ворона: varak. Современное персидское слово «ворон» не нужно путать с kalagh. По-видимому, это птица победы, которая сопровождала царя Ардавана, описание этой сцены есть в пехлевийских текстах (Pahlavi Kаrnаme-i Artakhshir-i Pаpakаn, ed. Darab D. P. Sanjana, pp. 16-17, Bombay, 1896). Хотя Darab Sanjana (loc. cit.) называет птицу орлом.

Ворон был символом войны среди англосаксов и некоторых германских народов. У иранских воинов на гербе было изображение Вертрагны, символ воинствующего Марса. На древних индоскифских монетах с одной стороны изображали царя, с другой птицу, возможно, это был ворон (See Stein, Zoroastrian Deities on Indo-Scythian Coins, in Indian Antiqitary, 17. 207, London, 1877 = reprint, p. 14, Bombay, 1888). Можно увидеть в этих краях ещё одну птицу, подходящую под описание в священной книге – это сапсан, который отличается стремительностью полёта и сильным ударом когтей, способным сбить голову даже крупной добыче. Это не может быть обыкновенный сокол, распространённый в Персии практически везде, и широко участвующий в любимом многими персами спорте. В Авесте эта птица называется saena – мифическая птица Семиург.

Орёл в горах Ирана распространился широко, встречается очень часто, его надменную осанку можно наблюдать порой очень близко. Увидев здесь орла вблизи, я понял, почему Ксенофонт сравнивал Великого Куруша с этой гордой птицей (Xenophon, Cyropaedia, 2. 1. 1; 2. 4. 19). Кроме того, когда я наблюдал за парящим полётом этой царской птицы над вершинами гор, мне невольно пришло на память название высокого хребта в восточном Иране: Upairi-saena, «Над орлом», то есть выше полёта орла (Yt. 19. 3; Ys. 10. 11). Возможно, ещё это стервятник, которому, как и собаке, мидийцы привыкли бросать на растерзание тела своих умерших. Эта птица также распостранёна в Азербайджане, но я её встречал не часто, может быть это связано с холодным временем года, в которое я приехал (Vd. 6. 45, 46; 7. 30; 3. 20; Herodotus, Hist. 1. 140; 3. 16; Cicero, Tusc. Disput. 1. 45).

Персидские собаки

Собаки представляют предмет моего особого внимания из-за того почитания, которое оказывали им зороастрийцы в древние времена, хотя сегодня мусульмане преимущественно относятся к ним с презрением, исключая случаи охоты и разведения сторожевых пород. Насколько мне известно, Авеста – это единственный труд Востока, в котором так уважительно описываются собаки. Правда, что она почиталась и в Египте, но в Индии писатели на древнем санскрите обычно упоминают о собаке в уничижительном тоне, как и евреи в Библии. Исключение составляют ведические времена, когда собака обладала хорошей репутацией (cf. Hopkins, The Dog in the RigVeda, in Am. Journ. Philol. 15. 154-163, Baltimore, 1894. Compare аlso Watson, The Dog Book, 1. 15-20, New York, 1905). Среди западных писателей Данте и Шекспир не стесняются изредка давать собаке метафорический пинок.

Ярко и с особым почитанием говорится о собаке в Видевдате, в котором три главы посвящены верному другу человека (See Fargards 13, 14, 16 of the Vendidad, and consult Hovelacque, Le Chien dans LAvesta, Paris, 1876). Собака удостаивается как высокой похвалы, так поругания за пороки, так что речь о ней не выливается в простую лесть (See especially Vd. 13. 44-48). Мои наблюдения за собаками не ограничились Азербайджаном, но продолжались на протяжении всего пути и на юге, и на востоке, и на севере. Типичная собака Северного Ирана, Транскаспии и Туркестана представляет собой довольно крупное животное, напоминающую по размерам и цвету мощного мастиффа, хотя шерсть может быть тоньше и более гладкой летом. По внешнему виду она немного напоминает волка, да и нрав у неё крайне диковатый.

Эти волчьи характеристики подтверждаются словами в Видевдате, которые говорят о происхождении собаки от волка (Vd. 13. 41-43). У большинства сельских собак в отдалённых районах Азербайджана уши обрезают довольно близко к голове, хозяева практикуют такой обычай, так как уши часто рвутся в ожесточенных боях, устраиваемых между собаками повсеместно. Мне представилась замечательная возможность рассмотреть собак в городе Урумия. Их собралось возле бойни скота около десятка или более того, здесь была симпатичная белая псина с коричневыми ушами, подобная ей описывается в Видевдате. Именно такого окраса собаку надо использовать для изгнания духа смерти (Vd. 8. 10; see my article in JAOS 25. 182-183).

Другой вид собаки, необходимый для проведения авестийского обряда, - описывается как «коричневая собака с четырьмя глазами», имеется в виду два пятна над глазами, - мне не приходилось встречать. Возможно, пятна над глазами широко не распространены, это объясняет ценность участия таких собак в древних обрядах. Европейские друзья поделились со мной интересной информацией о том, что немецкая такса теряет пятна над глазами через поколение или два в Персии. Интересно, что коричнево-желтоватых деревенских собак, а также чёрных, белых и пёстрых в городах практически встретить невозможно. Как правило, в городах Персии есть немного дворняг и только.

Любопытно, что собака мужественной деревенской породы, несмотря на то что совсем не боится незнакомцев, со страшным ужасом убегает, едва заслышав щелчок камеры. Потребовалась почти неделя, прежде чем удалось получить фотографию типичной деревенской собаки Азербайджана. Но мне, наконец, повезло в деревушке между Дилманом и Гучи, я подманил собаку яичными скорлупками, которые у меня были припасены после вечерней трапезы и сфотографировал её.

Моё путешествие до Дилмана по равнине Салмас, к северо-западу от озера, было медленным, в среднем не более чем двадцать пять или тридцать миль в день, с остановками на ночь в сёлах Дизах-Халиль и Тазвич. Дилман был достигнут во второй половине дня в воскресенье, 22 марта. Этот город один из самых больших на равнине, но его пристанище для отдыха не назовёшь даже домом, по уюту и удобству хуже, чем миссионерский приют. Приглашение в чайный дом для отдыха меня тоже не привлекло, как я позже узнал – это было вообще опиумное логово.

Туша мёртвого коня, лежащего в ручье, протекающего через городишко, казалась неотъемлемым пейзажем этого места. Но люди здесь были доброжелательны к путешественникам, которых судьба случайно занесла в это неприглядный уголок. Все были одеты в белые торжественные одежды для празднования самого главного праздника зороастрийцев – Новруза. Было воскресенье, особенный базарный день, для мусульман шабат – субботний день, в который не принято работать. Утро следующего дня было мрачным и тоскливым, я готов был к отъезду. Примерно через два часа пути мы пришли к старому армянскому кладбищу, расположенному на холме возле небольшого села. Чтобы добраться до этого кладбища, мне пришлось оставить повозку и пробираться сквозь снег и воду почти полмили. Надпись на большом памятнике возле вершины холма говорила о захоронении древней героической семьи Армении – Мамиконян. Рядом были могилы с надгробными камнями, которые по форме напоминали барана - распространенного образа в древнеармянских захоронениях. Я заметил также одну длинную сирийскую надпись, но буквы были неразборчивы.

Сасанидские барельефы

После недолгого пребывания на старинном кладбище я продолжил своё путешествие, чтобы увидеть Сасанидские барельефы с изображением конных всадников, которые были вырезаны на стороне скалистого холма под названием Сурат Даги - "Гора с картинками", где-то на дороге между Дилманом и Гучи. Незадолго до полудня мы достигли крошечной деревушки и обнаружили, что прошли скалу со скульптурами. По пути следования мы никого не встретили на пустынной дороге, уточнить маршрут было не у кого, а в нашей группе никто точно не знал местонахождения древних фресок. Поэтому мне пришлось вернуться назад с гидом из местной деревни, и пройти пешком через грязь и снег на расстояние почти три мили, чтобы осмотреть барельефы.

Скульптуры высечены около ста футов над уровнем равнины на обрывистом склоне невысокого холма. Они, несомненно, Сасанидского происхождения, так как изображают все характерные особенности барельефов на Так-и Бостане, Накш-и Рустаме и Накш-и Раджабе.
Перед нами возвышались четыре фигуры. Два всадника, по-видимому, царские особы принимали двух пеших вассалов. Люди на лошадях казались старше, чем их пешие проводники, они были с усами и бородой. Двое других значительно моложе и начисто бритые, но при ближайшем рассмотрении отсутствие бороды является только кажущимся, а не реальным, в связи с тем, что барельеф со временем немного разрушался. В моей записной книжке есть заметка с названием «гладкое лицо», исправленная на «вряд ли».

При более тщательном рассмотрении наскального изображения видны внешние повреждения, что подтверждается фотографией, на которой хорошо видны все изъяны времени. Есть ещё эскиз Кера Потера с изображением фигуры с длиной бородой. (Travels in Persia, 2. 597, pl. 82). Бородатое изображение есть на чертеже Фландина и Коста (Voyage en Perse, Ancienne, 4. pl. 204-205, and Texier, Description, 1. pl. 40). Обе фигуры носят привычный шарообразный головной убор с ниспадающим на плечи шлейфом, небрежно набросанный шарф или вуаль, развевается под порывами ветра ниже плеч. Плащ закреплен на каждом плече изящной булавкой.

Всадник держит под уздцы своего коня левой рукой, которая упирается одновременно в рукоять длинного, прямого меча; в то время как правая рука протянута с раскрытой ладонью для принятия какого-то подношения, одно из которых скрыто за головой лошади в первом случае, но второй человек преподносит дар, напоминающий по форме венок. Приталенное пальто или туника, мешковатые брюки, струящиеся в богатой драпировке с колен, более искусно вырезанные для одного из всадников. Одна из лошадей украшена массивной попоной, обрамлённой тяжёлой цепью и мячом, что характерно для скульптур Сасанидского периода. Поза двух всадников реалистична и энергична, хотя мастерство несовершенно.

Пешие мужчины изображены с непокрытой головой, с бородой, усами и густыми бакенбардами. Лицо левой фигуры сильно изуродовано, но правая сохранилась с достаточной чёткостью, чтобы показать детали, хорошо заметна похожая на ошейник повязка на шее. Оба всадника одеты не в простые одежды, поверх накинуты плотные пальто, снизу развиваются шаровары. На талии у каждого двойной пояс, но меч не заметен, нет никаких украшений на одежде, только небольшой кулон свисает с плеча на ленте, похожий на браслет или большое кольцо.

Большая часть учёных сходится во мнении, что на барельефе изображён Ардашир Папакан, царь Сасанидов и его сын Сапор, получающие ключи владения над армянами, это событие произошло около 230 года н.э., к этому же периоду относят и данную скульптуру (So Justi, Empire of the Persians, 2.259; Wilson, Persian Life, p. 91). У нас есть косвенные доказательства сопротивления Армении власти Ардаширу Папакану в Кама Мак-и (6. 2ed. Darab Sanjana, p. 24, Bombay, 1896).

Другое видение барельефного изображения излагает Кер Потер (Travels, 2. 599), он приписывает скульптуре армянское происхождение, увидев в двух всадниках римского императора Галерия и персидского царя Нарсе. В этой своей точке зрения Потер идёт навстречу взгляду армянского князя Тиридата, но такая трактовка кажется мне сомнительной.

Осмотр скульптур занял некоторое время, на обратном мне пути пришлось ехать одному, так как я обнаружил, что забыл свои листки записи на камне. Мы разделились со своим слугой, который выполнял функции гида: он отправился на поиски статьи, о которой я на короткое время позабыл, а я направился к деревушке с некоторым беспокойством, так как не очень хорошо запомнил дорогу. Но через короткое время мы встретились и ехали уже вместе в маленькое поселение грязных лачуг. Однако там, я знал, меня ждала миска тёплой еды и кружка горячего чая. Мимоходом мне удалось сделать удачный снимок на камеру деревенской собаки, о которой упоминалось выше.

После недолгого отдыха мы пустились в дорогу вновь, повернувшись лицом на юг к Карабахскому хребту, лежавшему на высоте более шести тысяч футов над морем. Снега было так же много, как в рассказе о путешествии авестийского Йимы (Джамшида) (See Vd. 2. 22). Идти по глубокому снегу было невыносимо трудно, а подниматься ввысь всё тяжелее и тяжелее. Мы прошли почти четверть пути, когда окончательно потеряли дорогу и увязли в сугробах по самые спины лошадей. Мы не могли продвигаться дальше, впереди замаячила перспектива провести морозную ночь на высоте нескольких тысяч футов. Закутавшись в одеяло, совсем отчаявшись, я терпеливо ждал своей участи, и тут проводник отыскал тропу.

Он пошёл вперёд за помощью в постоялый двор, который должен был находиться совсем недалеко. Падающий крупными хлопьями снег и холод, кусающий за нос и щёки, сделали ожидание грустно-унылым, казалось, что время тянулось бесконечно. В последнюю минуту отчаяния раздался шум и сквозь снежный занавес мы увидели нашего проводника, ведущего под уздцы трёх лошадей, полными сил и свежести. Я с радостью отпустил повозку обратно в деревню, из которой мы совсем недавно выехали, но так никогда не узнал, как возчик добрался до места назначения. Верю, что он благополучно прибыл, «inshallah», 'по воле аллаха' – эту фразу персы произносят с началом любого дела и по его окончании.

Рискованная поездка

Пришедшие лошади были довольно худы, но сильны и выносливы. Мы нагрузили их нашим скарбом, одна лошадь предназначалась мне, другая Сафару – моему неизменному спутнику из Тифлиса. И мы снова отправились покорять снега.
Когда мы пересекли первый хребет, было ещё достаточно светло, чтобы увидеть, ниже на краю ручья, свежую тушу лошади, которая, казалось, только что упала в ущелье. Огромная лохматая собака усердно рвала плоть на куски, которые быстро исчезали в окровавленной пасти. Сумерки сгустились очень быстро, нас поглотила темнота, а мы ещё не преодолели опасный перевал. Впереди нас ждала глухая пасть грозного Карабаха, открывающая дорогу в сторону Гучи (Kuchi). Наш гид поинтересовался, есть ли у нас оружие, но, увы, у меня остались только тёплые воспоминания о моём револьвере, который мирно отдыхал в Тифлисе.

Мне подумалось, что такая погода совсем не на руку грабителям. Сегодня, оглядываясь назад, вспоминаю об убийстве моего друга мистера Лабари и его слуги, на этой же дороге из Хои в Урумию год спустя. Месяц спустя после моего путешествия в этом ущелье бандой курдов было разграблено десять караванов. Получается, что я рисковал жизнью, ехав на лошади сквозь непроглядную тьму. В Авесте упоминаются разбойники, бандиты и убийцы, жившие во времена Заратуштры: tayu, hazanhan, gada.
Ветер был северный, порывистый и со всей силы кидал нам в лицо колючие снежинки, но каждый раз сворачивая на юг, мы могли отдыхать от его холодного дыхания. Наши лошади утопали в снегу по самые животы. Мы медленно продвигались вперёд вдоль обрывистого берега ручья, который своей ледяной поверхностью, присыпанной белым снегом, указывал нам путь в наступавших сумерках.

Когда на нас опустилась полная мгла, мы бросили поводья и надеялись только на инстинкт наших лошадей, спешащих укрыться от леденящего холода в тёплом стойле придорожного дома. Мы же старались согреться, как могли и размахивали руками, рассекая потоки воздуха, как настоящие спортсмены, выполняя несложные упражнения, дарящие телу долгожданное тепло. За нами было забавно наблюдать со стороны. По бокам моей лошади свисали коробка со шляпой-цилиндром, трость и зонтик, с которыми я не мог никак расстаться, ведь они могли пригодиться для нанесения официальных визитов, придавая европейско-респектабельный вид. Чтобы как-то приободриться и поднять дух своих спутников, я лихо свистнул и громко затянул бравую мелодию.

В тот момент мне пришёл на ум демократичный «pibroch»: «Звёздное знамя», очень хорошо вписываемое в долины высокогорной Персии! Гид в свою очередь ответил мне турецкой песней, затем я вспомнил несколько строк Хафиза, которые знал на фарси. Нам понравилось громко петь в тишину ночной тропы, в жилах от песен кровь бурлила быстрее и веселее, дорога уже не казалась такой утомительной и гнетущей, мы разгоняли своими бодрыми голосами леденящие смертельные тени. Наконец, впереди, замерцали сквозь мрак огоньки окраинных домов Гучи, нам осталось преодолеть последний холм и небольшую поляну.

В деревне меня ждало тепло самого лучшего дома, хозяином которого был высокий, мускулистый мужчина с густыми лохматыми бровями, придававшие свирепости его взгляду, но его благородный нос и добрая улыбка сразу располагали к себе. Он накрыл превосходный праздничный стол, ведь Новруз был в самом разгаре. И хотя собравшаяся компания напоминала разбойничье сборище, казалось, что все сердца наполнились добротой и беззаботной радостью, а я был «предводителем бандитской шайки».

Угощение было бесхитростным с обильными новогодними сладостями. Моя раскладушка казалась мне превосходным диваном, я сидел с гостями вокруг дымящегося самовара и наслаждался горячим чаем, подслащённым сахарным сиропом. В конце трапезы пришли два маленьких мальчика, которые стали петь нам восточные песни. Они были братьями хозяина дома, стояли перед нами в грязных лохмотьях, но их озорные глаза весело блестели, они не унывали и, казалось, что в их жизни есть всё, что им нужно. Их румяные после холода лица сияли, голоса пронзительно звенели в такт грубого бубна, на котором лихо постукивал хозяин дома. Потом вдруг бубен оказался в моих руках, и я немного подумал и запел ритмичный «Болван янки» вместо сентиментального «Дом, милый дом», считая, что любой перс предпочтёт простой марш, вместо того чтобы погрузиться в мелодии Шопена или Бетховена.

Кстати, о песне, я спросил компанию, знают ли они историю Ширин и её любимого скульптора Фархада, так прекрасно рассказанной Низами. Некоторые хорошо были знакомы с этим древним поэтом. Я стал читать его произведения на фарси и турецком языках. Было уже далеко за полночь, когда наши дружные посиделки стали распадаться, все стали расходиться и укладываться спать. Я тоже отправился отдыхать, стены моей комнаты были глиняные, мне показалось, что ненадолго мне посчастливилось побывать в атмосфере древней Мидии с её незатейливым бытом. В Видевдате говорится, что «люди могут лежать, отдыхая в одном месте на подушках или на коврах вместе, будь то два человека друг за другом, или пять, или пятьдесят» (Vd. 5. 27. 7. 5).

Мои хозяева крестьяне

Подготовка к отдыху у местных обитателей недолгая, они расслабляют пояс брюк и мирно свёртываются клубочком под одеялом, а когда наступает утро, просто встряхиваются, как собачонки. Часть мужчин ещё не легли спать, а сидя на корточках, с интересом наблюдали мои приготовления ко сну. Сначала они запросто рассматривали мой пояс для оружия, который, правда, был пустой без револьвера, их внимание привлекло качество хорошей кожи и особенно механизм застёжки. Все дружно комментировали свои впечатления от интересного ремня, который медленно переходил из одних рук в другие. Затем стали обсуждать мои рыжие леггинсы, одобрительно пощёлкивая языками, мне пришлось, как живому экспонату подойти к каждому человеку, чтобы все могли потрогать руками мои любимые штаны и высказать своё одобрительное слово. Наконец, интерес к моему гардеробу закончился, и мы стали расходится ко сну. Я спал крепким здоровым сном до самого рассвета.

Утром осмотр моих вещей возобновился, так как я распаковал свой туалетный футляр, принёс своё складное зеркало для бритья, а затем стал загружать камеру свежими плёнками. Когда закончились непременные утренние приготовления, я с большим удовольствием всё сложил по сумкам и сбежал от дальнейших публичных обозрений.

Несмотря на мои торопливые сборы, солнце почти достигло зенита, прежде чем я успел получить двух лошадей и телегу, с которыми можно возобновить путешествие в Урумию, надеясь добраться до города затемно. Когда я вышел из гостиницы, где провёл ночь, то увидел перед собой великие равнины Урумии, распростёртые вдалеке у горизонта, на краю которой мы мирно сегодня ночевали, бесстрашно преодолев в ночи карабахский перевал.

Чтобы поторопиться с отъездом, я вошёл во двор, где мужчины занимались сцепкой багажа доверху нагруженной тележки, которая должна была стать нашим следующим средством передвижения. Один из слуг бросился вперёд, чтобы предупредить меня о диких собаках и попросить не выходить из дома. Я сказал, что не боюсь собак, но увидев их злобный звериный оскал, решил поберечься и был вынужден ретироваться. Телега, наконец, была готова, и мы продолжили путь.

В полуденном воздухе пахло началом весны, я заметил, что крестьяне начинают свою первую пахоту. Персидский плуг очень примитивен. Он сделан из дерева, срезанного таким образом, что одна из двух ветвей может быть заточена и обшита железом, чтобы служить плугом, в то время как другая ветвь, или основной ствол, служит перекладиной. Волы или коровы привязаны к громоздкому орудию, иногда добавляются колёса, чтобы облегчить нелёгкий труд. Почва вокруг радовалась первым солнечным луча и, казалось, дышала во всю свою силу, её чёрный срез под плугом говорил о большом плодородии. Глядя на эту благодарную почву, понимаешь, почему этот район Персии называют «Раем Ирана». На самом деле вся Персия заслуживает особой похвалы, например, в Авесте этот край называют Арьяна Ваэджей, или на современный лад – Азербайджан, это одно из первых и лучших мест, созданных Ормаздом. Все писатели, древние и современные, говорят о богатстве почв и обилии растительной культуры вокруг Урумии (Vd. 1. 2. See Mustaufi, Barbier de Meynard's, p. 26, n. 3, and also Curzon, Persia, 1. 635).

Мои усилия достичь Урумию к ночи пропали даром. Прибыв в Кармабад, вся наша процессия остановилась, и никто из моих проводников не захотел двигаться дальше, потому что дорога была в ужасном состоянии, и до наступления сумерек не было никакой надежды добраться до долгожданной цели. Темнота делала дорогу опасной для жизни, как говорило мне руководство городишка, поэтому никакие мои уговоры и посулы не давали никаких результатов, мои собеседники оставались упрямо черствы. Я вынужден был заночевать в Кармабаде, провести холодную ночь в неудобном для ночёвки доме, но утешал себя мыслью, что на рассвете снова буду в пути, правда, без телеги, а верхом. Только дважды за всё моё путешествие по Персии я не смог донести свою точку зрения о продолжении маршрута, когда мнение местных жителей победило. Но на этот раз я понял, что был не прав, так как гид, с некоторым удовлетворением, показал мне на следующий день море грязи и слякоти, в которых легко увязнуть во тьме с риском для жизни.

С истинным чувством радости, ближе к полудню 25 марта мы подошли к стенам долгожданной Урумии, одного из нескольких городов, которые могут претендовать на место рождения Заратуштры. Одна шестая часть моего пути была преодолена, хотя и с некоторыми трудностями.

…и в поэму облёк
Одну из древних былей.
А. Теннисон «Годива».

«Местные жители утверждают, что город Урумия назывался изначально Зардушт, и что основан он огнепоклонниками» - так пишет арабский путешественник Якут аль-Хамави, посетивший город в 1220 году. Ещё раньше в 816 году Ибн Хордадхбан называет этот «город Зардушт», примерно в тоже время Аль-Баладхури (851 год) отмечает, что Урумия – древний город в Азербайджане. Маги считают, что Заратуштра пришёл в Мидию именно из этих мест (See my Zoroaster, pp. 197-198; also pp. 17, 30, 38, 48, 49, 96, 166). Примерно полдюжины других восточных писателей делают подобные заявления, связав имя Зороастра, прямо или косвенно с Урумией и указывают на его древность.

Несмотря на это Урумия не упоминается в Авесте или в другой пехлевийской литературе. Не соглашусь с Анкютилем дю Перроном, который связывает слово Урумия с мантрой Аирьемо Ишьо (Cf. my Zoroaster, p. 97, n. 1). Но вполне возможно, что своё древнее имя Ur-mi, Uru-miah идёт от «воды», так как второй слог на местном языке «Ma» ассоциируется с «водой». Об этой версии я говорил в предыдущей главе. Вполне возможно, что авестийские слова uruy-аpa, urv-аpa связывают в древних текстах с солью (или тёплой) водой, правда, очень отдалённо, но эти слова похожи. Большинство персов называют город Урми, Урумия или Уримя.

Европейские учёные используют другое написание: Ouroomiah, Oroumiah, Urunriyyeh, и Urumia.
Географическое расположение города вполне удачно, он находится в самом «Рае Ирана», вокруг простираются плодородные земли, климат целебен, хотя летом бывает довольно жарко, а зимой порой стоят леденящие холода. Река, протекающая мимо города на южной его стороне довольно глубоководная, особенно весной во время таяния снегов на Курдских холмах, расположенных на западе. Река исправно снабжает город водой, которой хватает и для орошения полей, исключая разве особенно жаркие летние сезоны.

Правда, в 1879 году в городе был страшный голод, но это было в то время, когда бедствие охватило большую часть Ирана. В последние годы в стране разработана система каналов для орошения, что позволяет избежать засухи и вырастить прекрасные урожаи. Сегодня страна на многие мили вокруг, покрыта летом полями, полными дыни и огурцов, садами яблок, груш, персиков и слив, абрикос, айвы, вишни и шелковицы. Множество виноградников радует урожаем прекрасных сортов. Зеленеют поля пшеницы, ячменя, риса и просо. Выращивается уже много лет и табак, но его качество подходит скорее для обычной трубки, чем для кальяна, в котором местные жители курят табак Шираза.

Первые впечатления от Урумии

Когда я впервые увидел Урумию, в конце марта там ничто не указывало на время посева. Снег только начал таять, опустошая равнину потоками воды и превращая большие площади полей в море грязи. Такими же непроходимыми дорогами нам пришлось медленно пробираться на лошадях. Наш гид для бодрости духа пел бравые песни, я часто кричал ему «Браво», высказывая слова благодарности: «khaili khub», чтобы поддержать и придать сил нашим лошадям. Следы грязных комьев чёрной земли, по которой перед нами прошёл караван, гружённый тяжёлыми колоколами, слабо поблёскивающими в лучах заходящего солнца, привели нас к воротам города Балау, мы вошли в него с северной стороны. Верблюды сбросили свою непосильную ношу, а я, глядя на этих дромедаров, мирно расположившихся в мутных лужах на ночлег, вспомнил, что Заратуштра в переводе означает «погонщик верблюдов» (see my Zoroaster, pp. 147-149).

Город Урумия опоясан стеной укреплений длиной какие-то три или четыре мили, пронзённые семью шлюзами и обнесённая рвом в наиболее уязвимых местах. Эта двойная защита была чем-то вроде напоминания о набеге на Урумию в 1880 году во время Курдского похода, когда город был осаждён, и ему грозило полное уничтожение. Древние курдские воины после большого кровопролития разграбили окрестные деревни, сожгли, разорили и убили население Урумии по всей границе, нанеся непоправимый урон городу (see Wilson, Persian Life, pp. 109-124).

Урумия настоящий персидский город с древней историей. Некоторые улицы довольно широкие, дорога от русла реки выложена большими круглыми камнями, но дренажная система отсутствовала. От реки отходят рукотворные каналы для снабжения города водой, в них женщины стирают бельё, прямо на берегу без удобных мостков.
Считаю одним из признаков цивилизации запрет городскими властями на убой и разделку животных прямо на улице. Общественной скотобойне отвели специальное место у ворот в северо-восточной части города. Однако наблюдаются и муниципальные недоработки, например, снег, сбрасываемый с крыши домов, загромождает улицы и проезд по ним становится невозможным. Умерших хоронят прямо в городе, используя могилу по два, а то и по три раза для экономии пространства, времени и труда. В отношении захоронения в Персии мало уделяют вопросу элементарной гигиене. В некоторых сёлах кладбище размещают на возвышении холма, у подножия которого стоит деревенский колодец, воду которого используют для питья.

Следуя по главной улице Урумии, которая вела прямо через кладбище, наши лошади задевали копытами размытые талой водой могилы, буквально втаптывая их в грязь. Недалеко от следования нашего пути у свежей могилы стояла небольшая траурная процессия, рядом с которой возвышался большой грубый камень без какой-либо надписи. Это были единственные похороны, которые я видел во время моего пребывания в Персии, где жители расселились не плотно, а жизнеспособность у них довольно низкая, как в пораженной чумой Индии.
Ещё через четверть часа езды мы оказались перед дверью американской Пресвитерианской миссии, хозяином которой был преподобный доктор Бенджамин Лабари.

Там меня уже давно ждали и приняли с широким гостеприимством, уют и тепло дома я мог оценить во всю силу моей уставшей души, которая в течение шести дней пробиралась через снег, слякоть, болото и бурю. Я никогда не забуду эту встречу с доктором Лабари-старшим и молодыми мистером и миссис Б. В. Лабари. Почти ровно год спустя, 9 марта 1904 года, мистер Лабари-младший был жестоко убит бандитами и фанатиками на дороге из Дилмана, по которой я проезжал. Его слуга, яркий молодой перс, был расстрелян, с тела сняли даже одежды, мистера Лабари унесли в горный овраг, где его жестоко закололи кинжалами и мечами. Его останки были лишены всего ценного, убийцы сбежали через турецкую границу. Тела этих двух мучеников были впоследствии обнаружены и привезены в Урумию, где они были похоронены в одной могиле. Правительство Соединенных Штатов проследило за расследованием дела этого убийства и получило от Персидского правительства некоторую компенсацию за гнусное преступление и гарантию большей безопасности американских граждан, живущих в Персии.

Примерно через два часа после прибытия мой хозяин организовал для меня экскурсию на пепельные холмы, которые я хотел исследовать, он проводил меня в Дегалах, к самому большому кургану рядом с городом. Подобных холмов в непосредственной близости Урумии было более десятка, а вокруг озера насчитывалось около шестидесяти четырёх. Большое количество было разбросано по равнинам Сулдуз к югу от города, а к северу в районе Салмах их совсем нет. На Гаур-Тапахе, «холме неверующих», недалеко от Дизах-Халиля, на северном берегу озера подобных холмов тоже не наблюдается (see Ker Porter, Travels, 2. 606).

Все они состоят из золы, смешанной с землёй, которую добавляли для увеличения высоты холма. «На самом деле, на равнине почти не было возвышенностей без добавления земли, обычно в очень большой пропорции» (это цитата из: the Nestorians of Persia, Mr. E. C. Shedd, Dr. W. H. Ward, Notes on Oriental An. tiquities, in Am. Journ. Archeology, 2 6. 280). Местные жители называют эти холмы холмами огнепоклонников. Однако нужно быть осторожным с таким утверждением, чтобы не приписать огненной святыне многочисленные пепельные возвышения (тапах) около озера, например, Гум тапах на Майя недалеко от окрестностей Тебриза. Мой гид, узнавший о моём интересе к зороастризму, назвал Гум Тапах Аташ Гахом (храмом огня), но это просто куча песка, и наверняка, не единственное из зороастрийских священных мест.

Холмы Дегалах подступают к стенам Урумии довольно близко, в длину они триста или четыреста ярдов, сто футов или больше в высоту, но их размеры постоянно уменьшаются, так как крестьяне в прошлом столетии открыли щелочное качество золы, полезное для удобрения и для производства селитры. Как следствие, холмы во многих местах перекопаны, образованы многочисленные впадины и ямы в результате этих раскопок, земля разнесена по соседним огородам и возделываемым полям. Структура холмов хорошо просматривается, она состоит из мягкой земли и твёрдого слоя золы на разной глубине, толщиной в несколько футов. Есть небольшие камни в этой массе, в недалёком прошлом из них строили дома, которые стоят в городе до сих пор, об этом мне сообщил коллега, доктор А. Йоханнан, который родился там. У подножия холма несколько лет назад была обнаружена кладка древней стены из обожженного кирпича размером не менее шести дюймов толщиной и от восемнадцати до двадцати четырёх дюймов длиной. Эта находка согласуется с так называемыми "Габарскими кирпичами" зороастрийских времён, которые я нашёл в другом месте Персии (See Mr. Shedd in Dr. Ward's article, p. 286).

В своих раскопках рабочие постоянно находят фрагменты керамики, иногда целые сосуды, терракотовые статуэтки, монеты и другие археологические ценности, которые указывают на древность происхождения и заселения данной местности. Образцы глиняной посуды обычно из красноватой или коричневатой глины. Наиболее распространенным является круглый горшок с небольшими ручками или с носиком. Обычно они снаружи ничем не украшены, хотя редко, но встречаются изображения фигур мужчин и лошадей, нарисованные несколько грубовато, или цветные полосы и другие несложные знаки орнамента. Хорошую коллекцию археологических находок можно увидеть в музее-зале американского миссионерского колледжа в Урумии, а некоторые отдельные экспонаты могут быть найдены в домах сельчан или жителей города.

Некоторые сосуды попадаются в два фута или больше в высоту; я видел такую амфору на глубине более двадцати футов в одной из ям, в которую спустился. Она лежала в вертикальном положении в земле, но была частично сломана, так что мы смогли наскрести немного обломков вокруг неё и ещё обнаружили рядом кусочки костей, зёрна сожжённой кукурузы и пепла в изобилии. Черепки сотнями лежали на дне каждой ямы, но я не мог найти ни одной таблички с какой-либо надписью среди слоев земли и пепла. Честно говоря, об этом и других пепельных холмах вокруг Урумии, можно сказать, что они состоят «полностью из золы». Уроженец Урумии, Джонатан Бадалл, проживающий сейчас в Йонкерсе, сообщил мне, что холм Лаки в тринадцати милях к северу от города Урумии, состоит всецело из пепла. Но, помня о черепках, кувшинах и других мелких находках, хочу отметить, что в этих холмах лежит не только пепел с золой.

Мнение доктора Уорда о том, что посуда сделана из глины, смешанной с золой, кажется правомерным, хотя он и не видел эти находки. Доктор рассказывает, что старая вавилонская культура тоже строила подобные насыпи, которые венчались святилищами, посвященными поклонению Господу (Ward, op. cit. p. 287). Есть все основания полагать, что эти возвышения были увенчаны местами поклонения огню, разжигаемому на вершинах. Даже если мы не договоримся в каждой детали с местными жителями, которые единодушно утверждали, что огромное накопление пепла образовалось при очистке ближайших храмов огня, пепел от которых разбрасывали по холму век за веком. В образовании холмов нет никакого вулканического источника происхождения, даже мои ограниченные геологические познания мне позволили об этом судить.

На следующий день мы выехали в Термани, в шести милях к востоку от Урумии. Там я увидел курган по форме напоминающий конус, у его основания были видны остатки фундамента старого здания. Большой размер камней вызвал много прений среди местного населения, которые задавались вопросом, как такие большие блоки могли бы быть доставлены на вершину холма. На кургане не производилось раскопок, но около пятнадцати или двадцати лет назад, когда старый фундамент был основательно размыт вешними водами, из земли проступила плита с неизвестными надписями. К сожалению, позднее она была разрушена мусульманскими властями в согласии с законом Корана, борющимися с любой памятью о древней вере Персии (See Koran (tr. Sale), chap. 2, pp. 18, 23, etc., and «Мусульманская традиция против картин и изображений» in Mishkat, bk. 12, chap. 1, pt. 1, and. bk. 29, chap. 5).

Античная керамика и старинный цилиндр

На холме повсюду можно было увидеть следы золы, хотя и не так много, как в Дегалахе. Я не производил основательных раскопок, курган в Термани вообще не исследовался, исходя из этого, я мог сделать заключение о нахождении в этом месте в недалёком прошлом храма Огня только на изучении поверхности земли. Повсюду валялись черепки, вызывающие археологический интерес, всё, что было целым и годным к употреблению, крестьяне разобрали по своим хозяйствам. Некоторые остатки черепков можно собрать и получить обычные горшочки, как на представленных фотографиях. Например, у одного кувшина получалась ручка с оригинальным изящным изгибом, другой украшен простой инкрустацией из колец, третий образец – это уже чайник с носиком, крышкой, совсем как современное изделие.

Ещё один из курганов, который мне удалось посетить – это холм Ахмат, недалеко от Термани, в юго-восточной стороне от города. Там я нашёл любопытную находку: довольно больших размеров амфора, о которой мне рассказали, что применялась она для захоронения останков человека, которых здесь можно найти в изобилии (See Mr. E. C. Shedd, Ward, Am. Journ. Archaeology, 6. 287). Местные жители также сообщили мне, что при раскопках они иногда натыкаются на аккуратно сделанные могилы с этими амфорами и каменной плитой, накрывавшей место захоронения.

Следующий день, проведенный среди пепельных холмов, был посвящен кургану Геог Тапах, или Гог Тепе, который лежит немного юго-восточнее Урумии. Это был уже четвёртый курган, что я посетил, он был одним из самых больших. Сегодня эту древнюю вершину аш-Хилл венчает христианская церковь, возведённая несторианами. Священник господин Морехатч христианин из Асиирии, рождённый под Урумией, рассказал мне, что, когда рабочие реставрировали фундамент церкви, они прошли через подземный ход, построенный из камня, стены которого состояли из резных полых цилиндров высотой три или четыре дюйма. Это каменное строение было сделано для того, чтобы фундамент здания был более безопасный и прочный, изображение этого цилиндра я сфотографировал и отправил в Америку.

По возвращении домой обнаружил, что этот цилиндрический барельеф сохранился в музее Метрополитен в Нью-Йорке. Мою находку тщательно описал доктор Уильям Хейс Уорд в примечаниях и дополнениях к работе мистера Шедда, подробно рассказывающим о месте расположения необычного археологического объекта (See Dr. Ward's article, Notes on Oriental Antiquities, in American Journal of Archaeology, 6. 286-301). Я исследовал цилиндр несколько раз, и благодаря любезности музейных властей могу теперь воспроизвести его с мастерством древних строителей, правда, в одну треть настоящего размера.

По форме музейный экспонат напоминает салфетку, свёрнутую в кольцо, сделаного из прозрачного алебастра размером 94 миллиметра в высоту, 59 миллиметров в диаметре, стены около 6 миллиметров в толщину. Поверхность алебастра покрыта непрозрачным материалом, на котором выполнена ажурная резьба. Дизайн рисунка, по мнению доктора Уорда, архаично-вавилонский, фигуры изображают Бога солнца, Шамаша, восходящего на небосводе в сопровождении других божественных персонажей. Бог (второй рисунок справа в репродукции) носит булаву на правом плече и держит оружие в левой руке, левой ногой он попирает небольшой холм. Это возвышение условно обозначено несколькими прямоугольными блоками, которые есть у каждой фигуры барельефа, в целом они образуют орнаментальное основание для цилиндра.

Два человека с бородой, длинными распущенными волосами и низкими двурогими шапками открывают ворота, через которые входит Шамаш. За левыми воротами стоит страж полубог, Эбани, наполовину человек, наполовину бык, смотрит прямо на вас, в руках держит знамёна. За ним стоят три фигуры, а навстречу им идёт Бог Солнца. Три фигуры – первая мужчина, вторая - женщина в волнистой мантии, которую Доктор Уорд считает женой Шамаша, третья – бородатая фигура в длинной мантии. В одеждах фигур просматриваются мидийские мотивы халата с бахромой и на лицо сходство костюма с лучниками Сузы, такая же бахрома есть на изображениях царской одежды Куруша Великого.

Доктор Уорд считает, что возраст этого цилиндрического барельефа около 2000 лет, а может быть и старше. По его мнению, это «фигура вавилонского происхождения, мастерство создания которого принадлежит очень раннему периоду, к далёкой земле Минни». В подполе церкви, где был обнаружен цилиндр, мы раскопали песчаное покрытие и нашли чьи-то останки, но кости были настолько разложившимися, что установить, кому они принадлежали было практически невозможно (See Shedd, quoted by Ward, op. cit. p. 287). Господин Морехатч рассказывал, что найти в кургане Тапах кувшины, содержащие кости, можно в большом количестве, он сам наблюдал за такими находками. Эти погребальные урны говорили о том, что подобные захоронения в этой местности вполне обычны.

Малик Шимон, хозяин дома в котором я остановился, сам лично откопал два черепа с латунными гвоздями, вбитыми в уши. Если предположить, что это была совершена казнь людей, то тогда становятся ясными рассказы в Видевдате о жестокостях мира в аду, где тленное тело прибивают железными гвоздями (Vd. 4. 61, fsebis . . . ava-pasat; see Darmesteter, See. 4 2. 48; Le ZA. 2. 63, n. 43; and Bartholomae, Air. Wb. p. 879). Совершенно очевидно, что Гог Тепе был не только древним поселением, но и частью Кургана, служившего также кладбищем. В одном месте, где в холме была вырублена глубокая яма, я увидел несколько останков, могил, кем-то варварски растревоженных и брошенных на произвол. Не прекрытые кости вызывали щемящее чувство тоски, сожаления, захотелось вдруг попросить прощение за кого-то перед неизвестными ушедшими душами.

Вскрытие древних могил на склоне холма

Мы же аккуратно приступили к раскопкам древних захоронений у основания кургана, где до нас тоже кто-то успел поработать. Малик Шимон привёл человека, который помог раскопать нам могилу и уже через несколько минут перед нами стоял гроб, свободный от земли. Это был грубый саркофаг из камня, часть верхней плиты и часть боковой плиты были неповрежденными, обе беловатого цвета. Мы открыли верхнюю плиту, внутри оказалось пустое пространство, если не считать нескольких костей, в углу саркофага лежал сосуд, весь растрескавшийся на кусочки, мы предпочли его не трогать, тем более что он был пуст. Казалось, что все кости превратились в пыль, что говорило о древности захоронения, мы прикасались к вековому погребению, вступая во владения далёкого прошлого.

Господин Шимон рассказал, что в одном саркофаге можно встретить останки нескольких тел, каменные сосуды в основном потревожены и разграблены, причём видно, что вскрыто варварски, не профессионально, работали, отнюдь, не археологи. Очевидно, искали что-то ценное, всё это вызывало чувство беспомощности, сожаления о том, что такое изуверство существует в мире живых. Что касается возраста и истинной природы этих хранилищ, то в настоящее время я полностью не определился. Если их можно отнести ко времени до исламского или до несторианского периода, как кажется, и на первый взгляд наиболее вероятно, то это время властвования зороастризма или даже эпоха чуть раннего творения. Если отнести данные погребения к зороастрийскому периоду, то наличие сосудов можно объяснить тем, что туда складывали кости после того, как они были обглоданы стервятниками в соответствии с догмами зороастрийской религии (see Vd. 6. 44-51, and consult Modi, Astodan, a Persian Coffin, Bombay, 1889 (brochure).

Закончив исследования, приведя могилу в порядок, мы пошли любоваться другими достопримечательностями. Поднявшись на вершину холма, откуда открывается чудесный вид, мы стали осматривать открывшуюся панораму. Прямо перед нами возвышался ещё один пепельник, очевидно это известный Чачили Хилл, который я заметил, прогуливаясь недалеко от Урумии. У подножия этого холма расположилась деревня Саралан. Здесь мы обнаружили руины какого-то старинного строения, недалеко от него заброшенный тандыр (tandur, tanur, Av. tanura) с фрагментами огромной амфоры, возможно предназначенной для вина (lina). Недалеко оттуда, в южном направлении лежит деревня Дизач Такиаш или Диза-Такиаш, она тоже построена на одном из пепельных холмов. Мой несторианский друг Rev. Yaroo M. Neesan, в доме которого мы провели ночь, рассказал, что нашёл возле этой деревни небольшую статуэтку очень похожую на древнего ассирийца в нарядном облачении. Мы тоже решили поискать удачи в раскопках холма и обнаружили очень интересные керамические образцы. Это была старинная работа, и как сказал Rev. Yaroo M. Neesan, подобные горшки раньше использовали для парного молока.

Большая тема пепельных холмов, расположенных вокруг озера Урумия, рассматривалась много лет назад, полагаю, в очерке мистера Эббота, но я не смог найти эту брошюру или даже узнать её точное название. Доктора Леманн и Бельк уделили некоторое внимание этому же вопросу в своих недавних научных поездках по Армении и северо-западной Персии. Небольшую информацию о своих находках керамики опубликовал Вирхов (Fundstucke aus Grabhugeln bei Urmia, Persien, in Zt. f. Ethnol. (Verh. d. Berliner Anthrop. Gesellsch, 30 (1898), стр. 622-527; 32 (1900), стр. 609 – 612). Моих собственных заметок, хотя и довольно поверхностных, будет достаточно, чтобы вновь привлечь внимание учёных, специализирующихся в области зороастризма, к этой области для археологических исследований в северо-западной Персии.

На обратном пути, следуя в город, мы снова и снова осматривали местность, которая дышала эпохой Заратуштры, хотелось проникнуться воздухом того времени, соприкоснуться с ним… И тут на пути из-за холма словно выросла мельница, такая старая, даже примитивная, и структура её построения и стиль говорили, что она стоит тут давным давно, конечно, не со времён самого пророка, но к началу прошлого века её можно отнести смело.

Персидский Новый год и новые знакомства

Это было в Геог Тапах, в доме Малика Шимона, чьё гостеприимство безгранично, именно в этом доме я узнал, что такое настоящий персидский обед. Мы сидели на ковре, утопая во множестве мягких подушек, и пробовали необъятное количество национальных блюд. Я продегустировал клабер, необычную смесь молока и сыра и сразу вспомнил, что Заратуштра ел подобное блюдо в пустыне в течение нескольких лет (See my Zoroaster, p. 34, n. 2).

Мне посчастливилось оказаться в Урумии в дни подготовки празднования Новруза – персидского Нового года, я был несказанно рад открывшейся возможности лучше познакомиться с народными хлопотами и обычаями общественной жизни. Новруз переводится как Новый день – это самый древний из всех сохранившихся обычаев древности, это день, когда все объединяются для приветствия Нового витка жизни, нового рассвета, дарующему энергию на весь предстоящий год. Ведь этот праздник отмечается не в зимний тёмный полночный январский вечер, как на западе, а весной, с рождением природы после долгого сна, с рассветом, с вхождением солнца в зодиакальный знак огненного Овна, в день весеннего равноденствия.

Эта персидская система исчисления насчитывает тысячи лет и говорит о том, что в подобный день много веков назад Новруз праздновал и великий Джамшид, живший до всемирного потопа. Именно ему предписывается основание этого солнечного календарного года от времени рождения света, ведь именно в это мгновение начинает по минуте, по секунде увеличиваться солнечный день, тьма отступает – это символическая победа Света над Тьмой и есть самый весёлый день всего солнечного года. И хотя сегодняшние мусульмане, стремившиеся истребить память о зороастрийских традициях персов, ввели новый лунный календарь, сбивая ритмы целого народа, они не смогли уничтожить бесследно Новруз. Это торжество длится не менее двух недель, все ходят друг к другу в гости, веселятся, поют, танцуют, но и бережно чтут древний дух тысячелетних традиций со времён Гарун Аль-Рашида.

Упоминание о Новрузе можно найти в истории о Заколдованной лошади в Арабских ночах: «это древний и торжественный праздник во всей Персии, который продолжается со времён идолопоклонничества, причём наблюдается не только в больших городах, но и отмечается с необычайной радостью в каждом маленьком городке и деревушке» (Arabian Nights, p. 462, Philadelphia, 1835; and Albiruni, Chronology of Ancient Nations, tr Sachau, pp. 199-204, London, 1879).

Все достают из запасников свои праздничные одежды, обмениваются подарками, поздравлениями, добрыми пожеланиями, веселятся – это обычный ритуал проведения Новруза. Ни мода, ни современность, ни движение эпох не позволили изменить освящённый временем обычай празднования славного дня Джамшида. Интересна ещё одна традиция этого праздника – это одаривание друзей и соседей вазочками полными конфет или восточными сладостями, каждый передаёт подобное угощение друг другу, как будто говоря: «ты вкушаешь сладости, прежде, чем говорить, и сладость, растворяющаяся по всему твоему телу, да убережёт тебя от всех напастей и неудач во всё время наступающего года».

Страсть к сладостям и кондитерским изделиям, которая присуща персидскому народу, имеет давнее происхождение и даже королевское благословение, оно напрямую связано с первым днём Нового года и началом солнечного календаря. Король Джамшид был счастливым открывателем сахарного тростника, он первый в Персии понял, что из его сока можно сделать приятный, вкусный, сладкий напиток.

В новогодние празднества я побывал в приятной компании доктора Дж. П. Кокрана, миссионера и врача в Урумии. Он пригласил меня в гости к Маджиди Султану, которого в первый день Новруза Шах назначил вице-губернатором города и наградил превосходным мечом из дамасской стали. Султан принял нас с присущим восточным гостеприимством, в его обществе чувствовалось свободно и легко. Все гости тихо общались на турецком языке, знанием которого я к великому сожалению не обладал. Но султан был милостив и завёл со мной приятную беседу на французском. Личность Маджиди глубоко многогранна, это в первую очередь сильный, храбрый и строгий военный, затем чуткий к дворцовым переменам придворный и ещё широкого кругозора учёный, который обладает большой любовью к литературе и творчеству своего народа. Его воинские качества вызывают у приближённых заслуженное уважение, его способность принимать верное решение, умение быстро и чётко действовать в любой ситуации во многом способствовали назначению на пост, который он по праву занимает сегодня.

Город Урумия находится очень близко к турецкой границе и к территории курдов, именно здесь находится наиболее криминогенная зона Персии. Славу разгула бандитов и мародёров в этом городе подтверждает курдский бунт в 1880 году, но и сегодня здесь курды ведут себя неспокойно, представляя постоянную угрозу мирному населению. Маджиди принял нестандартное решение, нанять солдат-курдов поддерживать порядок и мир в этом краю. Тем не менее, позже до меня дошли вести о том, что султан подверг себя смертельной опасности, встретившись с представителями этого мятежного народа. Маджиди присутствовал на переговорах лично, предлагая курдам необычное для них хорошо оплачиваемое занятие. Прения разгорелись не на шутку, глава курдов стал угрожать расправой, утверждая, что и без обязательной службы может прекрасно обеспечить всем необходимым свой народ. Султан вынужден был обороняться и тут же выстрелил в лидера, остальных захватили и расстреляли на главной площади Урумии.

Султан Маджиди, принимая гостей в своём доме, предстал передо мной истинным джентльменом, казалось, что он получил воспитание в самом Оксфорде. Маджиди так умел увлечь собеседника интересным разговором, что хотелось говорить с ним не умолкая, настолько глубоко и научно звучали его суждения. Его библиотека была наполнена персидской и арабской литературой, здесь находились несколько томов французских философов, ему была интересна история народов мира и политические отношения различных стран. Поняв широту его взглядов, я начал расспрашивать султана о зороастрийской религии, мы долго говорили об Ардебиле и Савалане. Султан показал свою уникальную коллекцию сувениров и антиквариата из стран ближнего востока, преимущественно это была инкрустированная слоновой костью изящная мебель. При расставании Маджиди пообещал сопровождение из двух курдских вооружённых солдат, которые могли бы быть рядом в дальнейшей дороге на юг в сторону Хамадана.

После визита к губернатору меня ждал приём у одного из местных ханов, владельца нескольких деревенек, где мы пили необычно вкусный чай с неизменными сладостями и курили кальян с табаком, отдававшим приятным фруктовым вкусом. Затем я посетил дом местного муллы, мусульманского священника, где и завершился прекрасный долгий день персидского Нового года. Мулла был приятным стариком с нежной сединой, оттенявшей смуглый оттенок лица, он решил приветствовать меня по-французски, здороваясь так, как принято у французов: bon jour! Затем последовало витиеватое персидское почтение: «ваше появление радует мои глаза, я преклоняюсь перед вашей верой». Надо сказать, что такая торжественная речь – это обычная дань местной традиции, так как мулла совершенно ослеп за несколько недель до нашей встречи и видеть меня никак уже не мог.

Он страдал от катаракты и имел несчастье довериться шарлатану, который сделав операцию, ослепил этого доброго человека. Я восхищался смелостью и терпением этого уже далеко немолодого человека, когда он тихо рассказывал, как перенёс операцию практически без обезболивания. Мулла был мудрым любознательным человеком, я провёл с ним и его компанией сеидов вечер за тихой ровной беседой о чаяниях простых людей, населяющих этот древний край, стойко переносящих трудности и умеющих весело проводить праздничные времена. Мы покинули муллу и отправились пешком домой, чтобы насладиться местным уличным колоритом и более тесно соприкоснуться с народными гуляниями.

В Урумии нет никаких особенных достопримечательностей, но мы прошли мимо местного кладбища, расположенного около небольшой несторианской очень древней церквушки. Её историю связывают с библейскими сказаниями, рассказывающими о том, что на кладбище похоронен один из волхвов, когда-то приветствующего младенца Христа в Вифлееме, рождение которого предсказал Заратуштра. Сейчас это русская православная церковь Пресвятой Богородицы, историческая древность которой может конкурировать с Кёльнским собором и персидской святыней в Савахе (Авахе, Кашане). Легенда, которую рассказывают местные жители о захоронении одного из зороастрийских магов, рассказала мне одна дама из американской миссии. Эту историю она слышала от местного жителя Урумии, ассирийца по происхождению.

Подробнее смотрите - Волхвы, пришедшие к Христу - кто они?

Более подробно о дарах волхвов деве Марии в честь рождения Христа написано в апокрифическом Евангелии в Новом Завете, там же есть и продолжение. Старцам Мария преподнесла ответный дар в виде пелёнок, в которые был завёрнут маленький Иисус. По возвращении они решили принести в жертву огню эти священные тряпицы, так как огонь в зороастризме – одна из важнейших стихий поклонения, но к удивлению, огонь не принял этот дар, оставив его в неприкосновенности. Сегодня эти пелёнки стали реликвией, которой приходят поклоняться верующие в церковь, построенную в ознаменование необычного чуда.

(Фреска Джотто в. капелле Скровеньи)

Так повествует об этом небольшом событии один из апокрифов Нового завета:

1. И было так, когда Господь Иисус родился в Вифлееме, городе Иудейском, во времена царя Ирода; мудрецы пришли с Востока в Иерусалим, согласно пророчеству Заратуштры и принесли с собой подношения: а именно, золото, ладан, и мирру, и поклонялись ему, и приносили ему свои дары.
2. Затем Дева Мария взяла одну из его пелёнок, в которую младенец был завернут и отдала её мудрецам вместо благословения, которую они получили от неё, как самый благородный дар.
3. И в то же время им явился ангел в форме той звезды, которая прежде была им проводником в их путешествии; свету, которого они следовали, пока не вернулись в свою страну.
4. По возвращении к ним пришли их цари и князья, воспрошая: Что они видели и сделали? Какое путешествие и возвращение у них было? Какая компания у них была в дороге?
5. Но они показали пелёнки, которые Преподобная Мария дала им.
6. И согласно обычаю их страны, они устроили огонь, которому поклонялись.
7. И бросили в него пеленальную ткань, но огонь не взял её, а сохранил.
8. Затем они начали целовать её и положили на свои головы и глаза, говоря: это, безусловно, несомненная правда, и это действительно удивительно, что огонь не мог сжечь её и поглотить.
9. Потом они забрали ткань, и с величайшим уважением положили её среди своих сокровищ (New Testament Apocrypha, Infancy, 3. 1-10. Walker, Apocryphal Gospels, pp. 100, 103, Edinburgh, 1870).

С этой евангельской историей о младенчестве Иисуса связывают сегодня церковь в Урумии, хранящей, похоже, древние несторианские нравы. Евангелие «младенчества» — это проклятие, например, среди несториан в Индии. Хон (Apocryphal New Testament, р. 38, Лондон, 1820) говорит, что Ла Кросс цитирует Синод в Ангамале, в горах Малабар (1599 г. н. э.), который осуждает это Евангелие, как и все несториане в этой стране (i.e. India).

Неподалёку от Урумии, к его северо-востоку есть Телец-гора (Бузо-дахи) с небольшой пещерой, в которой, как рассказывает предание жил Заратуштра (Spiegel, Eranische Alterthumskunde,1. 131, n. 3, Leipzig, 1891). Такие рассказы говорят, что пророк жил какое-то время отшельником в пещере в персидских горах. Как мне говорила вышеупомянутая дама из мессии, сегодняшние мусульмане относятся к таким легендам с уважением и особым почитанием, как и к празднеству весны – Новрузу.

Конечно, любому народу очень хочется приписать своей местности проживание великого Зороастра, так, например, на горе Саханд, возле города Марагах тоже есть пещера, в которой, как говорят, проживал этот известный пророк (see my Zoroaster, pp. 34, 189 e, 194, n. 1).

Есть среди жителей Урумии интересный древний обряд, память о котором сохранена и сегодня. Помимо поклонения Солнцу, на вершине холма на закате дня раздаётся сигнал из рога, и одновременно ритмично громко разносится бой барабана, в роли которого может выступать перевёрнутый казан. Этот призывный набат звучит вблизи Накдрах, расположенного недалеко от Дарвази, у ворот, где некогда стояла цитадель. Рог довольно большого размера – более шести футов, после того как донесётся третий удар (uch tabil, по-турецки) барабана запрещается кому-либо выходить на улицу. Похожий обычай есть в Исфахане, Тегеране, Мешхеде, Бухаре и ещё нескольких городах. Думаю, что с поклонением солнцу на закате дня подобный комендантский набат не имеет ничего общего. Просто это мера времени, как колокольный звон или выстрел из пушки, иногда раздающиеся в разных уголках мира (see Curzon, Persia, 1. 164, 174, 309, 350; 2. 27).

Конечно, я посетил и местный урумийский базар, который оказался довольно простым и ничем не примечательным, исключая, пожалуй, одну лавку, где работал энергичный армянский хозяин. Он наполнил свой магазин таким разнообразным товаром, что глаза разбегались и терялись от изобилия персидских, армянских, азербайджанских, курдских изделий. Всё было подобрано со вкусом и продуманно до мелочей, казалось, что каждый товар был необходим в любом домашнем хозяйстве.

Тесные улочки города довольно пусты, не встретишь здесь большой шумящей толпы, даже в такой праздник, как Новруз. Официальное количество жителей Урумии не точно, оно колеблется от пятнадцати до сорока тысяч человек, разница обусловлена тем, что каждый раз охватывают не одно и то же количество окружающих деревень. Большинство населения – это, конечно, персы, затем идут турки, афшары, ассирийские несториане, небольшое количество армян, евреев и совсем маленькие колонии европейцев.

Несториане

Христианские несториане представляют особый интерес, они не персидской крови, это представители сирийского народа, а точнее ассирийского. Именно так они предпочитают себя называть. Французы прозвали этот народ чалдсины, они являются потомками древних последователей христианского епископа Несториана, отлучённого от церкви в пятом веке за неортодоксальные взгляды на христианство, признающего культ Девы Марии, разделяющим человеческую личность Христа от божественной природы.

Первоначально приверженцы епископа Нестория жили в Персии, затем, распространяя своё учение, они устремились далеко вглубь азиатских степей. В последнее время некоторые несториане, жившие в Урумии, иммигрировали в Америку, где открыли восточные магазины ковров, фабрики по выделке мужских шапок и женских шляпок, и другие не крупные производства. Их диаспоры есть в Нью-Йорке и Йонкерсе, где они смогли проявить себя как трудолюбивый, честный народ, стремящийся к получению образования и поддержке христианской церкви.

Описание жизни города Урумии и ближайших деревень будет неполным без упоминания трудной, а порой и опасной работы христианской миссии в этой неспокойной местности. Здесь работают американцы, французы, англичане и русские, но нет ни немцев, ни шведов. Первыми приехали с помощью сюда американцы в 1835 году, открыв миссию под защитой Совета иностранных представителей. В течение семидесяти лет они трудятся с преданным рвением, учением, проповедью, оказывая помощь бедным и неимущим, излечивая от болезней, которые уже давно победили в Европе и Америке, но не научились лечить здесь в Персии.

Здание миссии простое, скромное и непритязательное, оно привлекает своей опрятностью, домашним уютом и возможностью читать священное писание, которое издаётся здесь же на небольшом местном печатном станке. Американская миссия занимается также воспитанием детей в специальной семинарии Фиске, где учатся девочки, получая хорошее начальное образование и возможность затем обучения в высших учебных заведениях. Для мальчиков есть колледж в Урумии, основанный миссионерами много лет назад. Он расположен за городом в двадцати минутах езды к юго-западу в большом лесистом парке, который когда-то помог скрыться в тени своих листьев местным жителям от нападения воинственных курдов. В колледже много простых небольших комнат, предназначенных для жилья, классы для обучения, маленький, но аккуратный музей, посвящённый истории местного края, библиотека с классической литературой народов мира и медицинский диспансер доктора Кокрана, так необходимый порой для драчливых мальчишек и, конечно, спасающий в минуты болезни и травм.

Я также посетил английскую миссию, они оказали мне гостеприимный приём, во время которого близко познакомили со своей работой. Слова добра и чести можно сказать и о других христианских миссиях города, ценой больших личных жертв и даже риска для жизни они выполняют свою работу, проповедуя Евангелие всему местному населению. Сам я выражаю чувство благодарности всем людям, облегчавшим тяготы моего путешествия, делившимися своими впечатлениями и знаниями об этом прекрасном городе и народе, его населяющим.

Мой караван

С сердцем полным счастья и радости я садился на лошадь, присоединяясь к каравану верблюдов, возглавляемому Шахбасом, отправляясь навстречу новым впечатлениям, знаниям со своим верным слугой Сафаром и двумя охранниками, которых выделил Маджиди Султан для нашей безопасности. Наша охрана была прекрасно вооружена и представляла довольно грозный вид, а Сафар на своей немолодой кобыле напоминал клерка из Кентерберийских историй.

Лошадь, на которой ехал Шахбас, была покрыта сверху тонким матрасом, набитым соломой, и выглядела так, как будто её не кормили последнюю неделю. После полудня она стала выделывать левой ногой необычные кренделя, проковыляла так несколько футов, остановилась и свалилась замертво. У нас был ещё довольно крепкий на вид вьючный жеребец необыкновенного серого оттенка, мы назвали его Кабуд, что буквально означало «синий». Шкура его и, правда, на солнце, играла бликами то голубого, то синего цветов. Моя кобылка была маленькая, хорошенькая, аккуратная, я звал её Рахшей, в честь моего доброго проводника Рустама, с которым мы недавно расстались. Мои спутники были приятно удивлены выбором имени.
Впереди нас ждал пока непознанный для меня Хамадан, я спешил навстречу своей загадке.

«Где звери и люди вместе на равнине
Двигайся дальше - могучий караван боли».
«Описательные эскизы».
Уильям Вордсворт

«Мешади, меша-а-ди, меша-ааа-диии!» - с музыкальным плачем раздаётся нежное крещендо нашего персидского слуги, чтобы разбудить погонщика верблюда, ведущего наш караван. Приглушённое «бали, бали» (да, да) слышится в ответ сквозь тишину, опускающихся сумерек. Наступающая ночь мирно посапывает чавканьем копыт, накрывая тёплым покрывалом нежно зарождающегося тумана. Мешади это мусульманин, совершивший паломничество если не в Мекку, то в Мешхед уж обязательно. Наш Мешади Хусейн выглядит настоящим потомком великого Куруша, он сохранил черты далёких персидских воинов.

Могучий рост, пристальный взгляд карих глаз из-под высокой шапки, белозубая улыбка, сверкающая лунным светом в наступающей темноте, гордая осанка – весь этот внушительный образ тонул в медлительности, покое, даже некоторой лени, но и бессменной доброжелательности. Пришло время для недолгого отдыха, так как караван отправлялся в путь на рассвете. Когда идут персидские верблюды, то их приближение можно услышать намного раньше, чем они появятся в зоне видимости. Караванный поезд предупреждает о своей близости мелодичным звоном колокольчиков, прислушиваясь к которому успокаиваешься и замираешь… динь-дон, дон-динь, динь-динь… - тихо поёт песню движущийся персидский экспресс двадцатого века.

Если хочешь путешествовать по Персии «быстро» при отсутствии железных дорог, то надо завести собственную кавалькаду лошадей, мулов или даже ослов и идти по проторённым дорогам. Королевство Персия распростёрлось на огромной территории, расстояния от города к городу довольно большие, поэтому любому путешественнику хорошо запастись безграничным терпением, чтобы не поседеть от тревоги и не потерять так необходимое равновесие при бесконечных задержках и остановках. Мы стали на ночлег, остановившись в беспросветной тьме возле небольшого домика. Комната для сна была тесной коморкой, освещённой примитивной лампой на пальмовом масле. На столе стояла зажжённая свеча, тень её пламени рисовала на стене загадочные рисунки, и это было единственным украшением унылого помещения.

Всё время пока я осматривался недалеко от меня стоял, прислонившись к кривому косяку человек, ожидающий мои пожелания чая, еды или чего-либо ещё. Мне было интересно готовы ли лошади и где они пасутся? Если не решить эту проблему сейчас, на рассвете персы, которые никогда и никуда не торопятся, будут разыскивать животных долго по ближайшим полям на расстоянии трёх-четырёх миль от места ночёвки. Верблюды не бегают от дома в поисках пищи или желания пробежаться по ночным просторам, их легко держать в поле видимости, предложив небольшой стог сена, он как магнит притянет вожака каравана, а за ним и всех остальных кораблей пустыни. Лошади же вольные животные в их жилах живёт зов свободы, зов первопредка арабского скакуна, стремление покорять мили равнин резвым бегом развивающихся грив.

Их приходится искать, усмирять и готовить к предстоящему походу задолго до рассвета. Человек, которого я попросил найти лошадей к началу нашего путешествия, ответил мне с истинно восточным уважением: «Пусть мои глаза не знают покоя до тех пор, пока кони не будут стоять в упряжке, да не разогнётся спина моя, пока не будет выполнено Ваше пожелание» и он быстро растаял в ночной темноте. Со спокойной душой я отправился немного отдохнуть, потому что совсем скоро наступал рассвет. По опыту знал, что этим словам, хотя и немного витиеватым можно доверять, в них не было и доли лести, это не только обычное восточное общение с уважением и почтением, но слова дела, коренные жители ничего в пустую не обещают, если дают обещание, то непременно выполняют его.

Эти люди, хоть и не имеют приличного образования и образ жизни их далёк от совершенства, но они не бросают слов на ветер в своей суровой жизни. С рассветом путешествие обязательно продолжится, и лошади будут ждать в полной готовности. Этого раболепного многословного обещания было вполне достаточно, чтобы не ждать утром своих многочисленных помощников, лениво сбрасывающих путы сна, вяло рассыпающих горсти ячменя голодным животным и неторопливо собирающих лошадей, которые, по их словам, пасутся совсем рядом. Открыв глаза, я знал, что можно смело садиться в седло и отправляться в дорогу. Боже сохрани мою уверенность до утра! Для моего американского нрава, знающего другие скорости путешествия и уже успевшего к ним привыкнуть, задержки в пути на час или даже на полчаса значат много больше, чем для любого перса, привыкшего к покою и размеренному образу жизни в любой дороге.

Предрассветный завтрак

До первых лучей восходящего солнца мой верный Сафар уже ловко разжигал огонь для русского самовара, когда-то завезённого в Персию путешественниками из России, и так здесь прочно вошедшему в обиход, что местные жители искренне считают этот чисто русский предмет обихода своим. Сафар за это непродолжительное время общения со мной уже понял значение слова "hustle" (суета).

Он ощутил его западную силу магического заклинания и воздействия на каждый момент времени, поэтому научился не терять ни секунды такой драгоценности, как время. Он лихо готовил чай, одновременно растапливая в печи пучки соломы, осоки и навозные лепёшки, разгоняя утреннюю дрожащую прохладу. Его быстро снующие руки откуда-то из темноты извлекли для меня кувшин холодной воды для умывания. Мгновение спустя, пока я натягивал свои леггинсы, передо мной стоял немудрёный завтрак прямо на глиняном полу, так как столы на востоке не приветствуются и не стали необходимым атрибутом домашнего уюта. Тёплые пшеничные лепёшки стопкой ароматного дыма разогревали аппетит. Я уже упоминал это изделие из персидского тандыра, длиной в два фута или чуть больше и толщиной в тонкий европейский корж.

Процесс выпечки кажется каким-то волшебством, тесто ловко летит на горячую глиняную стену, преодолевая на своём пути пространство грязного пола, и откуда-то снизу уже выходит румяная аппетитная лепёшка, прямо колдовство фокуса, как на настоящем персидском базаре. В путешествии это незаменимая удобная еда и не только, в эту лепёшку можно завернуть и нож, и вилку, и курицу, по желанию даже сладости. Обёрточный материал любого вида совсем отпадает за ненадобностью. Персидское название хлеба «nan» или «nun», в соответствии с диалектом, подаётся немного недопечённым с сыринкой и немного влажный, но когда он высыхает, то становится хрустящим и просто превосходным по вкусу, хотя иногда «смертельным» для пищеварения.

Но все эти разговоры или описание завтрака - это ведь только отступление; ибо, если человек торопится, завтрак часто состоит только из сырого яйца, небольшого количества хлеба и сладкого горячего чая, сахара непременно должно быть много, ведь, чем больше сладости, тем лучше настроение и солнце светит ярче и теплее. Но если накануне повезло зарубить свежей курятинки, то на завтрак посчастливится полакомиться жирным кусочком жареного мяса, щедро сдобренным щепоткой имбиря для особого наслаждения. Имбирь извлекается в такие нечастые моменты из дорожного сундука или достаётся в подарок от доброжелательной хозяйки миссинерского дома, чьим гостеприимством счастье одарило насладиться.

Время завтрака неумолимо иссякало, и цокот запряжённых лошадей звал в дорогу, посылая прощальный поцелуй тепла домашнего очага. Вещи были снова упакованы и отправлены на лошадиные бока. Багаж состоял из двух огромных крепко скрученных ковров, большущего сундука, моей незаменимой раскладушки, посуды и прочей мелкой утвари, всё это должно было хорошо сбалансировано, чтобы не причинить вреда тягловым животным. Когда весь груз укреплён, раздаётся клич караванщика и верблюды, и лошади, и мулы поднимаются на крепкие ноги из тёплой грязи, шатаясь от тяжеленного груза. Кажется, что слышны их стоны усилия, весь этот живой поезд хрюкает, пыхтит, храпит и толкается, но со свистом и гиганьем отправляется в дорогу. Все верблюды и лошади связаны друг с другом в единую «нить», у персов завязывать узлы может поучиться любой американец, умелые погонщики с лёгкостью регулируют верёвками и груз, и направление движения животных. Надёжность закрепления вещей гарантирует сохранность безопасности всего каравана.

Старт

В Персии движется стремительно всё, арабские скакуны, ветер пустыни, загадочное время, но только не деньги. Все животные всадников каравана, слуг, погонщиков и возглавляющего всю эту кавалькаду, связаны между собой верёвкой, проходящей через железные кольца, крепко скрученные и зажатые. Только Сахиб, прибывший в страну из-за границы, свободно скакал на своём европейском седле, пришпоривая коня железными шпорами.

В пути по-прежнему постоянно задерживались по часу и долее, и ничего кроме крика погонщиков, моих угроз, а затем предложения серебра не могло заставить караван двигаться быстрее, мы медленно поспешали в далёкий Мешхед.

У Сахиба был замечательный быстрый конь, и только ведущий погонщик мог с ним соревноваться, его настоящий арабский скакун гордо подставлял свою густую гриву навстречу сильному ветру. В караване много вьючных лошадей с поклажей, товарами, предназначенными для восточных базаров, едущие вглубь страны из разных уголков мира. Один из слуг, или форейтор, если его можно удостоить таким высоким званием, также восседает на неплохой лошади. Лошадь, предназначенную для почтальона, обладающую неплохими физическими данными оставляют в стойле, нам же достаётся то, что осталось от лучших. Но, как показывает опыт, последний часто оказывается первым. Ни один поезд не идёт быстрее, чем его последний вагон и хороший караванщик всегда знает, где шагает его последний верблюд.

Мирно покачиваясь в такт шагов своего скакуна, я в мыслях возвращался к утреннему прощанию с людьми, подаривших нам недолгий ночной покой и радости горячего завтрака. Эти милые люди были настоящими персами с их широким гостеприимством и непременной неторопливостью, они делились всем, чем обладали, хотя хозяйство их было не богато. И, конечно, они медленно собирали нас в дорогу, тормозя ненужными, на мой взгляд, задержками: то коней проверят, то напоят их несколько раз, то подёргают упряжь по три-четыре раза, постоянно подёргивая верёвки, проверяя прочность узлов. Так потеряли мы часа два драгоценного времени, но когда раздались командные слова: «Скорее, скорее», я не забыл расплатиться за постой. Вознаграждение было обычно на уровне чаевых метрдотеля в венском кафе и если подать немного больше монет, то прощаться с тобой будут, не меньше, чем с важным генералом. На прощание звучало традиционное «Хода хафес», «Бог помнит о Вас».

Когда мы выезжали через низкие ворота двора первые лучи солнца блестели над горизонтом. Для возможности безопасного путешествия свет лучший страж. Немного времени спустя, мы присоединились к другому каравану, состоящему из пёстрого собрания верблюдов, лошадей, мулов, ослов, паломников, кочевников, следующих пешком и купцов. Тихо раздавался нескончаемый звон колокольчиков на верблюдах, покачивались растрёпанные хохолки маленьких осликов, несущих на своих спинах непосильную поклажу, мерные шаги ушастых мулов, погоняемых своими погонщиками, людские разговоры, специфические запахи всё это незабываемые картины моего нелёгкого путешествия. Над головой встало утреннее солнце, серебрится вокруг роса на пробивающейся сквозь промозглую землю зелени. Утренние порывы лёгкого ветерка мягко умывают румянец зарождающейся зари. Замолкал соловей, уступая место звонкой песне жаворонка.

Яркие лучи солнца озаряли величавые просторы страны, как и многие века назад, казалось, время застыло, и древность Персии так же остановилась, не уступая современности своей старины и великолепия зова степного раздолья (See Evening Post, New York, October 3, 1903). Прекрасный день родился сегодня, и я не помню в моём недолгом путешествии по Персии такой прекрасной погоды, солнечного дня и песни королей птиц. Зима ещё не сошла со своего престола, когда я ехал по Азербайджану, здесь она упорно отказывалась уступать место красавице весне, хотя на календаре стоял конец марта. Но весна так и не хотела прикрывать густой зеленью липкую грязь, шумно хлюпающую под копытами нашего каравана, задерживая наш путь непроходимыми лужами.

Захватывающие истории на обочине

В течение первых трёх дней из Урумии я ехал в сопровождении своего давнего несторианского друга, преподобного Яру М. Нисана. Мы познакомились в Америке несколько лет назад, когда я только начинал свои персидские исследования, сейчас он священник в американской миссии города Ван. Яру изучил образ жизни персиян очень хорошо, узнал историю местного края и обладал таким количеством анекдотов, что хотелось, чтобы путешествие с ним никогда не кончалось. Я до сих пор вижу его весёлый прищур глаз, его широкий пояс с большим запасом патронов и замечательный верный пистолет, который он весело похлопывал и заверял: «Это надёжнее, чем давать благословение». Дорогой он рассказывал историю за историей так интригующе, задорно и поэтично, что затрепетало бы сердце самого Чосера.

Например, приведу его рассказ об одной старой женщине, обладающей незаурядным острым умом. Город Ван осаждался противником несколько недель, силы жителей были на исходе от голода, запасы снарядов совсем иссякли. Тогда женщина предложила сыпать на головы воинов, штурмующих стены города, простой белый пепел. Произошло что-то удивительное – противник снял осаду. Как позднее стало известно, неприятель решил, что на них сыпали простую муку. Осаждать город, так щедро снабжённый продовольствием, казалось бессмысленным.

Следующая была история об остроумном визире, который сумел так заморочить голову шаху Аббасу, что тот вынужден был заплатить за блюдо, наполненное терпкой сладкой вишней, съеденной самим визирем до последней косточки.
Захватывающим было повествование о нападении бандитов на самого Яру, совершённого в горах несколько лет назад по дороге из Саудж Булак. Сейчас в память об этом событии на месте гибели людей нагромождена груда камней на обочине дороги.

После задумчивого молчания Нисан перевёл разговор на тему о жизни степного пастуха. Когда-то в молодости Яру самому довелось пасти овец, вспоминая картины своего прошлого, он рассказал библейские истории о том, что пастухи в далёкие времена знали каждую свою овцу по имени. Они нежно заботились о животных холодными ночами, пряча их за глиняными изгородями, построенными для защиты от леденящих ветров пустыни. Многие первобытные навыки древних пастухов сохранились и сегодня.

В небе парили птицы весны: сорока, дрозд и хохлатый жаворонок; коршун и орёл казались постоянными стражниками нашего продолжавшегося путешествия. Мы остановились в Саатлу возле Диза-Такиш – это был наш первый ночной привал после отдыха в Урумии. Нас любезно принял родственник господина Нисана, внешность его была полной противоположностью нашего мягкого доброжелательного проповедника. Вид хозяина дома, в котором мы имели честь остановиться, был свирепым, напоминавшим горного стервятника, на его поясе висел огромный кинжал, соседствующий с грозным револьвером.

С оружием он, по его словам, никогда не расставался, даже ночью, держа его под подушкой, готовый к любой неожиданности, внезапному грабежу или налёту. О его умении оказать отпор самому страшному разбойнику в округе ходили легенды, его смелость и напор были известны всем местным жителям, поэтому все преступники стараются обходить его дом стороной. Запас военного арсенала в доме был безграничен, также были полны запасы разнообразного продовольствия, до отказа заполненных кладовых. Ужин наш, поэтому был изобилен и необыкновенно вкусен. Сидя за столом, я впервые заметил любовь персов к топлёному маслу. Видя его среди прочей еды, я вспомнил отрывок из Авесты, в котором описывается «желтоватое масло весны», которым наделяется каждый зороастриец, прошедший рубеж земной смерти и попавший в райские сады (Yt. 22. 18).

Перед самым рассветом меня разбудил почтальон, вооружённый ружьём и пистолетом, он мчался за мной целые сутки, спеша доставить телеграмму, которая пришла в Урумию, сразу после нашего отъезда. Посланник приехал в Саатлу накануне поздно ночью, после захода солнца, но не сразу прошёл в город через ворота, его приняли за грабителя и вора. Пока он не предъявил верительные грамоты и телеграмму, ему пришлось долго томиться перед входом и чуть ли не заночевать на голой земле. Городские ворота всегда запирались на засов ночью для безопасности местных жителей. Содержание телеграммы из-за особенностей местного перевода был немного искажёно, но вполне понятно. Это были добрые новости из моего далёкого дома.
Сон мой растворился как роса на утреннем солнце, и я был готов к завтраку раньше обычного, поэтому ждал его с нетерпением и хорошим аппетитом. Бодрящий запах чая и утренних лепёшек придал сил и надежды на хорошие дороги, слуги собрали багаж, привели лошадей в порядок и были готовы продолжать путь. Мы прощались с хозяином нашего отдыха прошедшей ночи, который желал нам доброй дороги традиционным «Хода хафес». Ржание лошадей, лай собак сопровождал вдоль тропы по берегу холодно-синего озера Урумия.

Ночь в Махмадьяр

Деревня Махмадьяр была величиной около ста домов, здесь мы стали на следующий ночлег после десяти часов утомительного движения и с удовольствием вновь насладились уже привычным гостеприимством местных жителей. На этот раз мы остановились в гостинице, наполненной мужчинами, женщинами, резвой детворой и дымом. Ночи стояли прохладные, дождливые и приходилось отапливать помещение, чтобы не замёрзнуть, не простудиться и высушиться. Поленья разжигали прямо в полу, посреди комнат находились небольшие углубления, специально приспособленные для небольшого костра, дым выходил через маленькие окна, задерживаясь в помещении и пропитывая его своим запахом и нагаром. Вокруг на полу лежали и сидели люди, прислоняясь друг к другу, греясь и вдыхая дым тлеющих углей.

Ребёнок на руках матери задыхался от крупа, другой малыш исходился в коклюшном кашле. Остальная ребятня выглядела довольно здоровой, они бегали, не останавливаясь по этой тесной комнате, болтая и играя друг с другом, пока матери были заняты работой по дому. Кто-то из женщин готовил еду, кто-то занимался ремонтом одежды. Их одеяния, так же как и у мужчин были из голубой хлопковой ткани, которая покрывала их с высоты плеча и до колен, на головах были яркие красные платки, лица открыты, не было ни паранджи, ни какой-либо ткани, прикрывающей лица. Такой обычай не скрывать свои лица был у деревенских женщин, особенно среди курдов, несторианских персов и армян. Эти женщины пользовались большей свободой среди мужчин, чем мусульманские.

Мужчины тем временем обсуждали насущные вопросы, требующие серьёзного рассмотрения, они сидели на корточках тесно прижавшись друг к другу, то ли от того, что было мало места, то ли, чтобы лучше сохранять так быстро уходящее тепло. Тема, которую они обсуждали, меня заинтересовала, но я так никогда не узнал, чем дело было закончено. Группа молодых курдов выкрала из села молодую армянскую девушку и увезла её в горы, мужчины строили план мести, и возможности вернуть девушку домой. По обычаям восточных народов нужно было законно признать союз двух молодых людей и заключить брак, сыграв тихую не пышную свадьбу. Никто не знал, была ли девушка влюблена и увезена по согласию или это было сделано насильно, в любом случае необходимо было что-то срочно предпринять и мужчины стали сочинять послание губернатору города Урумии с просьбой оказать им посильную помощь.

Ранним утром мой караван снова был в дороге и, размеренно покачиваясь в седле, я мог тихо рассуждать о том, как отождествить и найти тот район в Персии, где Заратуштра смог обратить в свою веру первого последователя. Думаю, что надо было анализировать и сравнивать селения Хор Хорах, Махмадьяр, Даралак и Миандоаб. По традиции известно, что первый человек, пожелавший идти дорогой Заратуштры – это его двоюродный брат Маидйойманха (авест.), Медхйомах (пехл.) (see my Zoroaster, p. 54, and cf. Rosenberg, Livre de Zoroastre, p. 24). Прошло ещё долгое время, прежде чем пророк сумел заручиться поддержкой царя Виштаспы.

Из пехлевийского труда Затспарам известно, что посвящение в свою веру Заратуштрой своего брата произошло в лесу, заросшим тростником; в лесу, полным диких кабанов (Zatsparam 2. 38). Сегодня по изысканиям современных учёных установлено, что молодость Заратуштры прошла в районе озера Урумия (авест. Chaechasta), на её лазурных берегах, кое-где заросших зелёным шумящим камышом, в тиши ближайших лесов. Южный берег озера до сих пор полон зарослей камыша, длинные стебли которого шумят так же, как и много веков назад.

На карте местности отмечен «Камышовый лес», простирающийся на шестьдесят миль в длину. Об этом месте мне много рассказывали в Тебризе и Урумии. Современный лес, окружающий озеро и лес, описываемый в пехлевийских текстах, очень похожи, идентичны друг другу. Дорога, пролегала вдоль края озера и вела в Тегеран, где по преданиям родилась мать Заратуштры, также тянется рядом с берегом Урумии, как и во времена жизни пророка. Южный берег полный заводи, болотисной тины и камышовых зарослей, стебли камыша тонки и высоки, они достигают пятнадцати, а в некоторых местах и двадцати футов. В этих болотах немало сгинуло людей, охотящихся на кабанов.

Мусульмане охотятся на этого зверя ради спортивного удовольствия или продажи, в еду они не используют его мяса, так как считают этого дикого зверя нечистым, важно, что плоть свиньи запрещена Кораном. Армяне же, не имея подобных религиозных запретов, вполне могут прокормить такой охотой свои многочисленные семьи (Cf. Koran (tr. Sale), chap. 2, p. 18; 5, p. 73, etc).

Окрестности этого места хорошо сочетаются с тем, что известно об образе жизни Заратуштры, с той информацией, что нам дают тексты Зардушт-Наме, Затспарам, Авесты и другие немногие, что смогли сохраниться до наших дней. Вполне вероятно, что на берегах озера Урумии мы ходим именно по тому легендарному «Камышовому лесу», где в древности ступала нога самого пророка. Даже если мы не можем определить точное местонахождение древнего действия, совсем не важно; по крайней мере, мы попытались это сделать (See my article in JAOS. 25. 183-184; and Perkins, Eight Years in Persia, pp. 193-194; Wilson, Persian Life, p. 105).

Через Миандоабад на Санджуд

В полдень того же дня, после обеда в Даралаке, мы попрощались с мистером Нисаном, его путь подошёл к концу. По завершении нашего путешествия он должен был приступить к своим непосредственным обязанностям. Я расставался с ним с большим сожалением, мне стало пусто и одиноко без него. Благодаря Яру я освоил навыки езды на верблюде, по сравнению с лошадью, конечно, это было не так комфортно, но для пустыни, которую мне предстоит пересечь такое умение более практично. Первый верблюд, поездку на котором мне довелось постигать, принадлежал к традиционному виду персидских кораблей пустыни. Нужно стать хорошим мореплавателем, чтобы привыкнуть к плавно-волновому ходу этого животного, удерживать земное равновесие тела и регулировать головокружение, возвращая снова и снова своё сознание в состояние повседневной активности.

Закат застал наш караван входящим в Миандоабад, города лежащим между двух вод (mian do аb), между рек Джагати и Татаву. К сожалению, до своего возвращения в Америку я не знал, что в окрестностях этого города тоже был тростниковый лес, где была найдена клинописная надпись на скале и другая недалеко от Саудж Булака, где мы прощались с моим другом Яру (cf. Wilson, Persian Life, pp. 99, 105; Belck, Inschr. Taschtepe, in Zt. f. Ethnol. (Verhandl. Berl. An, throp. Gesellsch). 26 (1894), pp.479 seq. (cf. Streck, Zt.f. Assyr. 14. 144). В этом же регионе находится высеченная в скале пещера (Wilson, Handbook of Asia Minor, p. 324, and de Morgan, Mission Scientifique en Perse, 4. 294-296).

В Миандоабаде меня ждали приятные встречи с людьми, которым я вёз письма из Урумии. В одном из разговоров я посетовал, что с самого Азербайджана не смог повстречать ни одного зороастрийца, но никого не удивил своим признанием, как ожидал. В пригороде Миандоабада жил всего один зороастриец, и то звавший себя Баби и считавший себя последователем бабизма. Мне кажется, что уничижительное отношение к зороастрийцам привело к тому, что многие люди вынуждены были скрывать свои настоящие религиозные взгляды за маской исламизма или бабизма. Страх преследования и расправы фанатиками ислама был до сих пор силён в этой стране, некогда жившей верой пророка Заратуштры. Со стороны истинного мусульманина может исходить «праведный» гнев против неверных, идущих не в ногу с догмами Корана, они могут безжалостно растерзать или убить отступников, не получая никакого наказания при этом.

Миандоабад находится в холмистой местности к юго-востоку от озера Урумия, на высоте четырёх тысяч двести футов над уровнем моря, дорога от города ведёт через плодородные земли ущелий горы Миан в Санджуд. Впереди нас ждала переправа через реку Джагати, которую мы отложили на утро следующего дня, нужно было перевезти лошадей и нашу нелёгкую поклажу. Огромные шаланды, дно и бока, которых были дополнительно укреплены, мы смогли найти на берегу. Величина лодок подразумевала переправу лошадей и верблюдов. Я планировал очередной многокилометровый бросок, какими радовал меня предрассветный старт последних дней и к которому я успел даже привыкнуть. Но вопреки ожиданиям мы смогли к трём часам после полудня добраться только до деревни Кашавар, расположенной на месте старого форта.

Всё это время атмосфера в нашем караване была рабочей дружелюбной, день за днём протекал ровно и плавно, казалось, что весь механизм передвижения прочно отлажен и ничего не предвещало никаких волнений и изменений. И вдруг водитель каравана Шахбас, проявил лень и халатность, полное безразличие и неповиновение. Каждый, кто путешествует по Персии, знаком с неизбежной борьбой с местными проводниками, особенно в самом начале пути, пока всё окончательно не уравновесится.

Ежедневно приходится напоминать, что путешественник не потерпит никакой расслабленности и торможения в пути, приходится подгонять словами, посулами, вознаграждением и даже угрозами. Шахбас так и не усвоил мои предыдущие мягкие уроки, но здесь в Кшаваре я вынужден был оставить всё своё воспитание и сдержанность, я стал строг и неумолим, пришлось пригрозить нашему «капитану» каравана увольнением, отказом от его услуг, приказав возвращаться обратно в Урумию. Пришлось повторять свои слова снова и снова, пока Шахбас не смирился с представшей неизбежностью и неумолимостью моей несгибаемой воли и, конечно, вознаграждение, о котором мы ранее договаривались, тоже сыграло свою роль.

Единственный человек, который постоянно умел приносить радость своего общения – это мой слуга Сафар, отрадно было наблюдать его изо дня в день. Он с первых дней выказал свою надёжность и ценность своей помощи, и не разочаровывал меня впоследствии. Его молодой ищущий разум впитывал всё новое, что по воле судьбы входило в его жизнь. Он прислушивался и приглядывался к образу жизни иностранных миссионеров, смело пускался в море иноземных слов и речей. Я подарил ему небольшую книгу с незамысловатыми рассказами на английском языке, которую Сафар со всем усердием и прилежностью стал изучать. Его быстрота восприятия и активное стремление к познанию поражали меня и радовали. Мы часто беседовали с ним на двух языках сразу, я обращался к нему на фарси, он отвечал мне на английском, так мы помогали друг другу познавать миры и культуры своих народов.

Поведение Сафара менялось на глазах, он становился более обходительным в речах и поступках. Мне он стал отвечать не простое крестьянское «да», а вежливое «да, сэр». Конечно, такие слова не приняты среди низших персидских сословий, но Сафар не боялся изменений, он смело стремился навстречу новому себе. Его поведение немного стало походить на моё, он также нетерпеливо относился к промедлению в пути, к ненужным остановкам, к лени животных и погонщиков. Но его врождённая персидская бережливость всегда восставала против моего желания платить всегда и везде, мои попытки решить проблему только с помощью денег его часто возмущали. Надо отметить, он сэкономил немало моих сбережений, вступая в спор с караванщиками и грузчиками, и беря на себя ответственность договора. Сафар умело по-восточному торговался в любой ситуации, горячо оспаривая цены и не уступая ни цента.

Наше движение продолжалось дальше без приключений до самого вечера. Мы подошли к горному перевалу Сеин Калах, в окрестностях которого находились пепельные холмы недалеко от местонахождения древнего храма Огня (see Bishop, Journeys in Persia, 2. 197). Примечательно, что именно здесь мой Рахш споткнулся, его ногу свело судорогой, он не удержался и скатился в ущелье. Мысленно я с ним уже распрощался, оставляя на погибель и съедение диким волкам. Но Шахбас, остановив движение каравана, бросился на помощь и сумел спасти моего коня. Времени было потрачено довольно много, но мы успели до наступления темноты дойти до Санджуда.

Посёлок Санджуд находится в скалистой местности, скалы перемежаются глубокими ущельями, которые в это время года были полны бурлящих потоков воды, текущих с вершин тающих снегов. Любой дождь мог превратить горные тропы в непроходящие грязевые завалы, поэтому я так спешил в эти солнечные дни преодолеть как можно больше расстояния, чтобы ненароком не застрять где-нибудь надолго.

Трудная дорога на Ахмадабад

Ночь выдалась холодной, но ледяные потоки ветра не могли проникнуть в наши окна, плотно закрытые на засовы, внутри нас обогревал огонь, заодно освещая наше не хитрое жилище. К нам в комнату набилось много народу, кто-то пришёл узнать новости, кто-то хотел получить лекарства, которого всегда не хватало для лечения даже самых простых болезней, например, простуды.

Один старик, курд по национальности, остался на весь вечер, он был мастак на разговоры, длящиеся долгими вечерами у трепещущегося огонька пламени допотопной лампы, сделанной из простой земли, фитилём которой служил обычный кусочек хлопка. Он предложил мне в проводники своих сыновей, высоких плечистых молодых мальчишек. Они были ещё совсем юнцами, но их сильное крупное телосложение внушало уверенность в их выносливости, а хитрый прищур глаз выдавал смышлёность, так не свойственное такому молодому возрасту.
Шахбас не знал дорогу на Ахмадабад и Тахт-и-Сулейман, поэтому помощь ребят нам бы была очень кстати. Я взял в залог у старика немного денег, с обещанием вернуть их, когда мальчишки будут готовы утром отправиться с нами в дорогу.

Мы разошлись после долгих разговоров, желая друг другу на прощание традиционное: «Иншалла». Утром ещё до восхода солнца мы снова были готовы к дороге, преодолевать трудные горные перевалы и смело проходить сквозь скалистые ущелья. На склонах холмов лежал кое-где не растаявший снег, глубина которого порой доходила до двух футов, а в оврагах до всех трёх, четырёх. Мой спасённый Рахш увязал в этой холодной медленно тающей коварной глубине по самое брюхо. Отблески белоснежной поверхности были болезненны для глаз, вызывая опасное воспаление – один из первых признаков снежной слепоты. Там, где стояли грязные лужи или пробивались на поверхность чёрные участки мокрой земли, наши глаза могли отдохнуть, так хотелось нацепить на нос солнечные очки, но, увы, я позабыл ими запастись.

В связи с этим на первый взгляд небольшим препятствием наше движение снизило скорость, весь день мы медленно продвигались сквозь непроходимые сугробы и к вечеру, наконец, добрались до реки. Но это не облегчило нашу задачу увеличить стремительность продвижения, хотя вдоль берега снег таял быстрее, но сорваться с её крутых обрывов по скользкой дороге не стоило никакого труда. Иногда мне казалось, что мы идём благодаря чуду или молитвам, настолько опасна была дорога с её обрывами, голыми холодными скалами. Вьючным лошадям было труднее всего, мало того, что дорога была сама по себе трудна, а тут ещё и тюки с непосильной поклажей на спине, нам приходилось постоянно останавливаться, чтобы уравновесить груз и не потерять лошадь.

Ко всем прочим трудностям перед нами возникла скала, которую обойти не представлялось никакой возможности. Она предстала внезапно из-за поворота, как будто вышла прямо на нас и выросла в непреодолимый столб. Надо было подниматься вверх, но её отвесные кручи не внушали никакого доверия и надёжности. Мы спешились и стали карабкаться вверх, цепляясь за любые более или менее крепкие выступы и таща за уздцы своих шарахающихся от страха лошадей. Так маленькими перебежками и невероятными усилиями мы преодолели этот перевал.

Постепенно спускались сумерки, зная об опасности нападения грабителей и разбойников, наша охрана достала своё оружие и держала его в полной боевой готовности. Когда уже все почти выбились из сил, на горизонте показались огни Ахмадабада. Мы с радостью спешились и поспешили навстречу открывающимся дверям манзила, к ждущей нас тёплой кровати и приветливому огню.

Дом, в котором мы поселились, примыкал к конюшне-коровнику, но всё строение было так хорошо продумано, что никакие посторонние запахи не проникали в комнату. Наше здание было единственным двухэтажным строением в деревне. Дома нас встретил хозяин со своим братом и друзьями. Хоть уже и наступила ночь, но мы с радостью поговорили у согревающего нас своим теплом и гостеприимностью очага. Я как иностранная личность, интересующаяся корнями местного народа, его древней религией, его предками и образом жизни был сам бурным источником новостей. Караваны проходили этой дорогой, разнося новости и принося свежие знакомства, но они бывали не часто. На всю зиму жизнь в небольших деревеньках замирала под толщей выпавшего снега. Многим хотелось увидеть новые лица, отважившиеся пуститься в дорогу по только приобретавшим свои привычные очертаниям тропам. Наши разговоры затянулись до полуночи, мои воспалённые после яркого солнца глаза стали на ходу слипаться от усталости, и я был рад тому, что гости стали расходиться по домам. Мои персидские спутники улеглись тут же на полу, укрывшись одеялами. Я же разложил свою любимую раскладушку и, закутавшись в тёплые одеяла, с огромным удовольствием и облегчением вытянул уставшие ноги.

Мы тщательно изучаем даты
давно прошедших человеческих жизней.
Границы ушедших государств,
Древа умерших королей.
Мы ищем слова и дела рук,
Давно канувших в лету.
Мэтью Арнольд, Эмпедокл на Этне.

Солнце еще не вынуло свой меч из ножен ночи, чтобы поразить тьму, пожирающую свет дня, а я снова был в седле и готов к новому рывку, к новой дороге, оставляющей позади Ахмадабад и приближающей меня к Тахт-и Сулейману. Или как называют ещё это место к «Трону Соломона», некогда большой живой яркой столице Мидии, как утверждал Роулинсон. О том же мне рассказывали старики у ночного огня, они слышали истории древности от своих дедов и прадедов. Мы пустились снова в путь, ускоряясь с первыми лучами восходящего солнца, показавшегося над холмами и осветившего гору Зидан – «Темницу Соломона», к ней мы и направили все свои устремления.

Наш караван подошёл к хребту, образованному из вулканической серо-бурой лавы, извергавшейся много веков назад из действующего вулкана Зидан. Сегодня он уснул и изредка из глубинных недр раздаётся его суровый грозный рык. Вершина Зидана похожа на огромную голову спящего гиганта, его ниспадающие волосы простираются на две-три мили в округе и убивают всякую жизнь, которая только задумает здесь зародиться. Повсюду из сухих земляных трещин вырывается наружу зловонный запах, навевающий мысли о том, что в гриве вьющихся волос обитает дух самого Арезурахе, стража при вратах ада, из которого вырываются демоны, как из темницы нескончаемого заточения. Я задумчиво бродил по ожившим страницам Бундахишна, думая о злых духах, врывающихся в наши миры жизни и света.

Подъём на самую вершину горы был чрезвычайно опасен, на каждом шагу подстерегал обрыв или проход по скользкой узкой тропе, стены скал облегала тонкая ледяная корка, ухватиться было почти не за что. Но вопреки всем трудностям я пробрался к самому кратеру, радиус которого был около трёхсот футов в окружности. С трепетом я заглянул внутрь его головокружительной бездны, притягивающей своей опасностью. В памяти всплыли строки Милтона:

«И в этой самой низкой бездне грозно
Раскрылась всепожирающая пасть».

Местные жители считают вулканообразную воронку горы Зидан бездонной ямой. В том, что её глубина составляет несколько сотен футов, нет никаких сомнений. Летящий камень, который я бросил в жерло потухшего вулкана летел несколько минут, пока не ударился о его дно. Осторожно ползая по краю кратера и вглядываясь в его глубину, я рассмотрел снег, белеющий по краям склона, который говорил о том, что там, в бездне не тепло. Серные пары не согревали своим дыханием окрестности, а только распространяли зловоние.

Из-под копыт наших лошадей раздавался глухой долгий звук, говорящий о хрупкости базальтовой породы, которая, разрушаясь, обнажала внутренние полости, ямы, расщелины, открыто показывающие своё магматическое происхождение. Отъехав на добрых полчаса от Темницы Соломона, я бросил взгляд прощания на его склоны. Вершина горы поднимается на высоту около четырехсот пятидесяти футов над равниной и венчается массивной шапкой, нарастающей при ежедневных небольших вулканических выбросах. Сила этого злобного чудовища уснула, затаилась в глубине огромной горы, беспокоить её, будить своим банальным любопытством совсем не хотелось. Я старался взять кусочки породы Зиндана в разных сторонах, чтобы позже доказать его магматическое происхождение. (Rawlinson Journ. Roy. Geog. Soc. 10. 53-54). Однако есть и теория о том, что скалистый гребень холма завершается шлаковым конусом и имеет водное начало (Wilson, Persian Life, p. 162, and Gordon, Persia Bevisited, p. 62, following Rawlinson).

Вид, открывавшийся с высоты полёта степного орла прекрасен, со всех сторон возвышались высокие пики гор. На севере Тахт-и Билкис – «Трон царицы Савской», высота которой достигает десяти тысяч футов. Как говорят легенды, на её вершине царь Соломон построил летний дворец для своей любимой. На востоке возвышались не менее высокие хребты, соединяясь с другими, они образовывали огромное кольцо, заключающее в себе плодородную равнину, посреди которой стоял невысокий холм, увенчанный развалинами Тахт-и Сулеймана.

Гора Тахт-и Сулейман по высоте примерно такая же, как и горы, её окружающие, общий вид напоминает мне описание в Авесте Вары известного царя Yima Khshaeta (Джамшеди). Хотя до меня никто так не думал и не смотрел на эту гору с такой точки зрения (Cf. Bd. 29. 14; 29. 5; 32. 5).

Горная твердыня

Оставив лошадей у подножия горы Зиндан, я начал осторожно ступать с моими проводниками по снегу к пустынным руинам в полумиле и дальше. Солнце уже поднялось над горизонтом, и его снежные блики ранили мои воспалённые глаза. Чёрная шляпа с широкими полями, конечно, не давала солнцу обжигать лицо своими горячими лучами, но глазам помогала мало. Желание прикоснуться своими руками к истории, поговорить с цитаделью, увидеть рассказанные ею картины прошлого, подталкивало меня навстречу к цели, и я забывал про боль своих глаз. Развалины были огромных размеров, футов тридцать-сорок высотой, они поражали своей величиной. Всего было четыре входа в крепость, они когда-то защищались большими шлюзами.

Невозможно было подробно всё рассмотреть, мешали снежные сугробы, особенно с западной стороны. Зубчатые валы были почти полностью разрушены, разобрать их рисунок не было никакой возможности. Более или менее чётко реконструировать форму зубцов не получалось, просматривался только общий продолговатый контур стены длиной примерно в три четверти мили. Воображение моё молчало, нарисовать стены в былом виде никак не удавалось. Не должно такое былое великолепие оставаться в развалинах, оно просилось к возвращению своего первозданного вида с воссозданием быта, тропинок, дорожек, боевых укреплений пусть даже и в музейном исполнении.

Это важно для восстановления истории всей страны в целом, любая картина одной из частей, области, района будет вести к общему виду, целостному миропониманию, мировосприятию. Зубчатые стены Тахт-и Сулеймана могли бы приоткрыть тайну подобных зубцов в Экбатане. Со времени моего путешествия я обнаружил, что Кэнон Джордж Роулинсон, следуя за своим братом, сэром Генри, был уверен, что Тахт-и Сулейман представляет древнюю Мидийскую Экбатану. Цитирую: «из семи стен, одна только поддаётся восстановлению, но и в ней присутствует кладка более позднего времени» (Five Great Monarchies, 3. 27).

Внутри крепости бросаются в глаза остатки двух стен из камня и кирпича, которые входят в довольно высокое строение, обращённое на восток. Хоть всё стояло в разрушенном состоянии, но ещё можно увидеть размеры былого сооружения, оно было не менее ста футов в длину и сорока футов в ширину. Эта крепость принадлежала к временам мусульманского завоевания, о чём свидетельствовала арабская вязь на той части стены, что некогда была порталом. Мои наблюдения подтверждает Роулинсон (JEGS. 10. 51, 66), который приводит в своей работе заявление Мустауфи о том, что монгольский царь Абака Хан (1282 г.н.э.), сын Хулагу хана, восстановил это здание, построенное, возможно, во времена Сасанидских царей или царствования Аршакидов (Wilson, Persian Life, p. 162).

Примерно в тридцати ярдах к северо-востоку находятся остатки второго строения, частично арочного, его свод затонул под землей и теперь присыпался обломками и всевозможным мусором. Его купол ещё проступает в некоторых местах, просматриваемый даже сквозь слои снега. Забравшись на более высокую точку, мне удалось набросать черновой эскиз оставшихся развалин в общих чертах. Хорошо видны два арочных портала, один из которых спускается вниз к кирпичной камере, второй – тянется к небольшой башенке на северной стороне. Кирпичи, которые использовались при строительстве величиной были с мою ногу, подобные я встречал в Храме Огня близ Исфахана и в стенах Реи. Стены построены в четыре или пять футов толщиной, словно за своей неприступностью хотят спрятать от посторонних глаз какие-то драгоценные сокровища, а может быть какого-либо опасного преступника. Роулинсон описывает стены толщиной в пятнадцать футов, рассказывая о состоянии купола и центральной комнаты (Rawlinson, JEGS. 10. 51).

Местные жители считают это помещение хамамом (баней), но, по мнению Роулинсона, – это древнейший Храм Огня. Часть развалин Тахт-и Сулеймана в северной части считают остатками старого базара (see Ker Porter Travels, 2. 560). Другие развалины на юго-западной стороне, рядом с крепостным валом называют кухней. Но мне кажется, что первый поверхностный осмотр говорит о том, что это не древняя зороастрийская цитадель, а более поздняя крепость мусульманских времён. Внимательней и дотошней осмотреть развалины не давал снег, который был ещё довольно глубоким и мешал свободно передвигаться по территории (see Ker Porter, Travels, 2. 660, and Rawlinson, JRGS. 10. 51).

Пруд и ворота

Одно из самых интересных мест в Тахт-и Сулейман – это не рукотворное творение, это природный глубокий пруд окружностью около трёхсот ярдов, расположенный к югу от центральной части крепости. Возможно, происхождение этого водоёма имеет вулканическую природу, так как глубина его довольно большая, а вода необыкновенного изумрудного оттенка, переходящего в лазурно-голубой цвет. На вкус она немного соленоватая, содержит много кальция, весь край берега обрамлён каменным ободом, украшенным причудливым рисунком, созданным волнами пруда, глубина которого составляет двадцать шесть сажен (Rawlinson, JEGS. 10.50).

По равнине извивается змеиная канава, названная местными жителями Аджидахаком, по имени мифического дракона, она была создана по контуру ручья, текущего с высоты ближайшего холма. Осматривая пруд, я заметил неширокий выход ручейка из него, который шёл по юго-восточному направлению. Несмотря на отток воды, что понемногу уходила, общий её объём в водоёме оставался постоянным, как поток авестийской Ардвисуры, снабжаемый неиссякаемыми подземными водами (Rawlinson, JRGS. 10. 48). Несмотря на дряхлые развалины всей крепости, большие ворота этих зубчатых стен сохранились в прекрасном состоянии. На них были изображены какие-то знаки. Подобную надпись я видел на стене, построенной в Муграбе (Пасаргады), авторство которой приписывается Курушу Великому.

Высота вала здесь не меньше 40 футов, в этом месте хорошо просматривается кладка, по которой можно судить о построении всей стены. Большие продолговатые блоки размером чуть более двух с половиной футов в длину чередуются более мелкими длиной в полтора футов, они положены горизонтально и тщательно подогнаны друг к другу. Такой способ кладки был необычен для тех древних времён. Мои наблюдения об особенностях построения крепостной стены дополняют заметки Роулинсона (op. cit. p. 47). Столь необычно установленные кирпичи я не видел нигде в Персии, ни в Кангаваре, ни в Мургабе, ни в Персеполе, везде были строения из более крупных блоков, чем в Тахт-и Сулейман.

Мне захотелось посмотреть на Тахт с восточной стороны, и я отважно бросился покорять глубокие сугробы навстречу восходящему солнцу. Спуск здесь был на грани экстрима, крутой и скользкий, но с помощью своих проводников он был преодолён мною. Высота снега доходила почти до уровня стены, наст был довольно твёрдым, по нему прекрасно можно было скатиться вниз на большое расстояние, чтобы издали осматривать общий вид крепости, охватить взглядом все его стороны и восточную, и северную. Единственное, что портило настроение – это большая облачность, отсутствие солнечного света, при котором получилось бы сфотографировать всё это великолепие. Два моих кадра были безнадёжно испорчены, но третий, захвативший центральное строение с сохранившимся куполом храма Огня вышел неплохо.

Дополнив этот снимок своим приблизительным эскизом бокового вала, я смог передать хоть какое-то общее впечатление Тахт-и Сулеймана, как видел его я. Рассмотрев внимательно всю крепость, получив более или менее общую картинку, я понял, что Тахт не совпадал с Геродотовским описанием древней Экбатаны.

Идентификация руин

До настоящего момента я описывал свои собственные наблюдения и записи Тахт-и Сулеймана без упоминания исторических источников и ссылок на Генри Роулинсона, утверждавшего, что Тахт-и Сулейман это один их древних городов Антропатены – столица великой Мидии или Экбатан – столица Куруша Великого (Rawlinson, Notes on a Journey to Takhti-Soleiman and on the Site of the Atropatenian Ecbatana, in JRGS. 10. 1-158, London, 1841). Я знал об исследованиях Роулинсона, но намеренно не хотел знакомиться с его трудами, пока не получу собственное впечатление от посещения Тахт-и Сулеймана и Хамадана. Все ссылки к этой главе были написаны мной уже при возвращении домой в Америку, когда после долгого путешествия, распаковав свои вещи и хорошо отдохнув, я снова вернулся к страницам своих записей.

Здесь, сидя в удобном кресле при согревающем свете камина, мысленно возвращаясь к покорённым дорогам, было приятно перечитывать знаменитые очерки братьев Роулинсонов и согласовывать иное, ставшим традиционным, видение со своим сложившимся мнением. Мои наблюдения и исследования привели меня к убеждённому выводу, что именно Хамадан, а не Тахт-и Сулейман, действительно может претендовать на звание древней Экбатаны (See George Rawlinson, Five Great Monarchies, 3. 24-28, London, 1865). Моё мнение отлично от выводов сэра Генри, и я не одинок в своём несогласии (Quatremere in the Memoires de l Academie des Inscriptions et Belles Lettres, 19. 419 seq).

Думаю, неоспоримо доказательство идентификации арабскими писателями Тахт-и Сулеймана с Шиза. Это как персидские Ганза и Ганзах, или Газака и Канзака в классическом латинском изложении, можно добавить в этот ряд Ганжак из пехлевийских текстов – всё это название одного и того же места, но в разных написаниях, возможно из-за акцента или незаметной ошибки озвучивания слова. Название Шиз происходит от арабского Сиз, из авестийского Чаечасты получилось современное название Урумия.

Итак, важно отметить, что Роулинсон отождествляет древние Шизы и храм Огня Атаргушнасп, обращает внимание его идентификация названий Ганза, Ганзах, Ганжак. Приведу ниже свои изыскания, опубликованные в книге «Zoroaster», которые я проводил, исследуя совершенно иные вопросы, но теперь получившие свою ценность в этой теме, открывающие совершенно новую интерпретацию о Тахт-и Сулеймане (See my Zoroaster, pp. 195, 197, 201, 202, 204; Gottheil, References to Zoroaster, in Classical Studies in Honour of Henry Drisler, pp. 40-45, Rawlinson, JRGS. 10. 65-158).

Описание Якута аль-Хамави

Роулинсон, как и я, ссылается на Якута аль-Хамави (1220 г.н.э.), который рассказывая о Шиз, упоминает о том, что он расположен среди гор, изобилующих рудой и минералами; о соседстве с озером, о береговом кальциевом отложении я говорил выше; о том, что в пределах городских стен стоит храм Огня. Запись Якута гласит: «Шиз – район Азербайджана. Слово Chis, арабы трансформировали в Шиз» (Варианты произношения Jiz, Ciz, Hiz, Jins, в настоящее время более широко употребляемо Shiz, see my Zoroaster, pp. 197). По утверждению Якута именно оттуда пришёл пророк Заратуштра, главным районом он считает пригород Урумии.

Вот то, что говорит о городе Шиз Мис’ар ибн Мухалхал (живший около 330 г.н.э.): «Этот город расположен между Марагхах, Зенджан, Шахрзур и Динавар в долине посреди гор, полными ценных ископаемых: золота, свинца, серебра, минералов, драгоценных камней… Каменная стена ограждает город, внутри озеро, дно которого невозможно достичь. Я смог остановить своё измерение глубины на четырнадцати тысяч локтей, но так и не достиг дна, проделал я свои опыты в разных местах озера, но безрезультатно». Это необычайно преувеличенное число в персидском варианте уменьшено до 4000, что тоже не может соответствовать реальности (Rawlinson, JRGS. 10. 68, n. 4). Истинная глубина в настоящее время не более 156 футов (Rawlinson op. cit. p. 50).

Площадь озера составляет около четверти акра, его берега, омываемые водами, постепенно окаменевают. Семь потоков воды, вытекают из озера, превращаясь в мутные ручьи, полные каменисто-песчаных осадков, прежде чем, преодолеют окаменелые наросты. В Шиза есть храм Огня, которому поклоняются с трепетным почитанием, в нём до сих пор горит огонь магов древности, направленный с востока на запад. На вершине купола возвышается серебряный полумесяц, который является талисманом этого места. Многие правители стремились избавиться от него, но ничего у них не получалось (Lit. Amirs; Kazvini has ‘conquerors’). Одна из особенностей храма – это то, что за семь веков непрерывного горения огня, он не затухал ни на одну минуту, но при этом не было найдено никаких остатков пепла или золы. Это 'самозванство углей', очевидно, происходит в церкви отца Георгия.

Хармаз ибн Хусрушир ибн Бахрейн построил город из гипса и камня. Рядом с храмом возвышались большие, великолепные, высокие здания дворцов. Любой враг, желающий вторгнуться в крепость, осаждая огнём орудий, непременно попадал своими ядрами в озеро. Если же пушки передвигались чуть в сторону, даже на расстояние одного локтя, то ядра уже не могли долететь до стены, вот так хитро и умно была построена крепость древними мастерами.

Я опущу здесь легенду, которая повествует о том, как город был построен Хурмузом на том месте, где возник пожар на могиле гонца, которого он отсылал поклониться Христу и который умер по возвращении. О неприступности древнего города писал поэт Абу Дулаф Мис’ар ибн Мухалхал, естественно, его поэтический сказочный вымысел мог приукрасить действительность до неузнаваемости, поэтому и относиться надо к данному источнику соответственно. Привёл я здесь эти строки, потому что они показались мне интересными, хотя несколько сказочными и не представляющими никакой научной ценности, только «Аллах знает истинную их цену».

Знаменитый храм Огня

Местные истории гласят о том, что в Шиза есть храм Адхарахш, почитаемый магами. Название храма пишется Adhrkhsh, но озвучивается как Адхара-khush, ('огонь') в редакции Масуди (книга at-Tanbih ed. De Goeje, in Bibliotheca Geographorum Arabicorum8. 95). В других, изучаемых мною редакциях, встречалось подтверждение иного прочтения Adhar-gus[nasp], его же придерживается и Роулинсон (Rawlinson, JRGS. 10. 104). Было принято в те времена, чтобы цари, входящие на престол, совершали пешее паломничество в храм Адхарахш. Жители Марагаха называют эту местность Ганза, «но Аллах знает лучше» (Yakut, ed. Wustenfeld, 3. 354, and the translation by Barbier de Meynard, Diсt. geog. p. 367 seq., Gottheil, References to Zoroaster, in Classical Studies in Honour of Henry Drisler, p. 42, cited in my Zoroaster, p. 200). За помощь в переводе отрывка с арабского языка, я в долгу перед своим другом и бывшим учеником, доктором Уильямом Поппером, за что ему премного благодарен.

У Якута аль-Хамави есть статья о Gazn (Казн) и его храме Огня. Этот город, если говорить о нём в связи с предыдущим утверждением, что Gazn, Gazna (Gaznah) – это персидская форма употребления названия, а Шиз – арабская, один и тот же город, одно и то же место. Такой вывод сегодня общепринят в научной среде. Особенности языкового употребления, наслоение произношения и записываемая информация различными исследователями иногда приводит к запутанности, неясности вопроса. О чём и говорили зороастрийцы древности, отвергая письменность, веря, что в застывшие знания на бумаге может вкрадываться Ложь (See especially Noldeke, Geschichte der Perser und Araber, p. 100, n. 1, accepting Rawlinson's view; Marquart, Eransahr, p. 108, and others).

В своей краткой записи по Газну Якут рассказывает о небольшом городке недалеко от Марагаха, в котором есть старинный храм Огня, место поклонения магов, а также большой дворец, построенный по старым традициям, возведённый Кей Хосровом (Yakut, p. 488; cf. also Gottheil, References to Zoroaster, p. 44).
В другом месте Якут снова повторяется, повествуя о городе Джазнак – процветающий, но небольшой… расположен в окрестностях Марагхи, в котором сохранились руины прежде великолепных дворцов, возведённых властвующими царями древней Персии и рядом развалины храма Огня (Yakut, p. 161).

Персидский географ Казвини (около 1263 г. н. э.) повторяет почти слово в слово то же самое утверждение относительно озера, стен и храма Огня в Шиза, и добавляет, что Зороастр пришел сюда из страны Азербайджан. «Зардушт, пророк магов, родом оттуда (то есть из Азербайджана). Пришёл из Шиза, поселившись в одиночестве на горе Сабалан и долго жил отдельно от людей. Он принёс книгу под названием Баста (то есть Авеста)» (See Gottheil, References to Zoroaster, pp. 40, 42, n. 2; Rawlinson, JRGS. 10. 68; and my Zoroaster, p. 201).

В своей работе «Zoroaster» (p. 198) я приводил цитаты из работ арабских и персидских писателей, которые упоминали Шиз и его знаменитый храм Огня. На этих страницах я предоставляю читателю ссылки.
Ибн Хордадхбан, писавший в 816 г.н.э., и чей отец был магом, перечисляет такие важные города как Азербайджан, Ганзах (Ганжах), Абрвиз (Парвиз), Джабраван, Нариз, Урумия, Зардашт, Салинас и Шиз с храмом Огня Атаргушнасп, почитаемым магами, к нему совершал паломничество один из царей от Мадена – столицы Сасанидов Ктесифона (See Ibn Khordadhbah, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 6. 119; transl. p. 91).
Аль-Хамадхани (910 г.н.э.) тоже подтверждает города Джажач, Джабраван, Урумия, Зардушт и Шиз, с храмом Огня Адхаржушн, почитаемым магами (Al-Hamadhani, Kitdb al-Buldan, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 5. 286; see also my Zoroaster, p. 198). В другом месте он говорит об Огне Адхагушнасп, принадлежащему Кей Хосрову, но Ануширван перенёс этот огонь в Шиз (Al-Hamadhani, p. 246; Gottheil, References to Zoroaster, p. 45).

Масуди (умер в 951 г.н.э.), в своем рассказе о нескольких огненных храмах, стоящих на золотых заливных лугах, в главе 68, говорит: "Четвёртый храм огня находится в стороне Шиз и Арран; первоначально он был посвящён тем идолам, которых признавал Ануширван. Другие говорят, что Ануширван, найдя в этом храме жертвенник, на котором горел священный огонь, перенёс его в место, называемое Аль-Бирках ("бассейн" возле Шираз). Царь Кей Хосров построил храм, который был известен под именем Хушуджах (See Masudi, Les Prairies d'Or, tr. Barbier de Meynard, 4. 74, Paris, 1865. Masudi also at 2. 235). Название Хушуджах, возможно, при переписывании текста указано ошибочно, правильно было бы указать – Ганзах.

Еще раньше писатель, Asmai (умер 831 г.н.э.), учёный при дворе Харуна Аль-Рашида упоминает Шиз и его огненный храм в своём рассказе о походе короля Сасанидов Хосрова Парвиза против византийского императора Ираклия (623-627 г.н.э.). «Царь Хосров продолжал идти, пока не прибыл в город Шиз, где есть очень большой храм Огня, который стоит и по сей день. Хосров пребывал постоянно в молитве в этом храме. Затем приказал своей армии построить и укрепить лагерь, в котором он жил со своим войском в течение месяца недалеко от Шиз, чтобы освежить себя и свои войска, собрать провизию для воинов» (Asma'i, cited by Rawlinson, JRGS. 10. 76).

Табари, историк (840-923 г.н.э.), говорит о богатых дарах, сделанных храму Огня (Adhargushnasp) в Шиза, в Азербайджане королём Сасанидов Бахрейном Гор после победы над туркменами в 420 г.н.э. «Дорога Бахрейна, возвращавшегося с войны, пролегала через Азербайджан. Он послал в храм Огня в Шиз рубины и другие драгоценности, которые были в короне побежденного Хакана, а также свой собственный меч, инкрустированный жемчугом и драгоценностями и многие другие украшения. Хатун, жена Хакана, сопровождала дары царя в храм Огня» (Tabari, translated in Noldeke, Gesch. der Perser und Araber, pp. 100, 102, 104; also Rawlinson, JRGS. 77, and Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 527).

Персидский словарь Фарханг-и Анджуман-и Араи Насари, современный, ценный сборник цитирует древнюю работу об Огне Adhargushnasp в городе Шиз, ассоциируя имя Заратуштры с этим местом: «Автор Хавт Иклим говорит, что Шиз – это город между Maraghah и Zangan, и там был большой храм Огня, называемый Adharjusnasf, он был в большом почёте у персидских царей, которые приходили на гору пешком. Оттуда пришёл Зарадушт, на горе Сабалан пророк написал книгу Авеста и принёс её царю Гуштаспу» (Rawlinson Von Stacklberg, Persische Sagengeschichte, in WZKM. 12. 233).

Объединяя все эти цитаты вместе, особенно записи Якута аль-Хамави о горах, содержащих руду, об озере, с окаменелыми берегами и знаменитым храмом Огня, становится понятно, что Тахт-и Сулейман или Соломонов трон — это на самом деле место древнего города Шиз. Так что в Персии есть руины исторического храма Огня Атаргушнасп и при желании можно на них полюбоваться.
Исходя из вышеизложенного, можно подтвердить правильность выводов Роулинсона относительно трона Соломона (Тахт-и Сулейман) и признать их полными и убедительными. Соответственно, руины в Южной Персии, которые местные жители называют "трон Джамшида" (Тахт-и Джамшид) находятся в Персеполе, столице царства Ахеменидов.

Древние Газн и Шиз

Теперь хочу рассмотреть город с чуть отличающимися названиями Газака, или Ганзаса, или на армянском языке Гандзаг, который тоже считаю идентичным Шиз и, следовательно, Тахт-и Сулейман. Выше приводилась цитата Якута аль-Хамави о том, что он считал Газн и Шиз одним городом. Вопреки выводам, сделанным ранее Ибн Хордадхбахом (Noldeke, Geschichte der Perser und Araber, p. 100, n. 1).
Свои выводы Роулинсон основывает на материалах о восстании Бахрама Чобина (589 г.н.э.) против Хосрова Парвиза, войне византийского императора Гераклуса против Хосрова (624 г.н.э.) и походе Марка Антония против парфян шесть веков назад.

Приводить здесь подробные исследования Роулинсона не имеет смыла, но надо отметить, что с выводами, которые он сделал в процессе своей работы согласно большинство учёных. Руины, о которых мы ведём речь назывались ещё Фрааспа, а крепость – Вара в Мидии (Rawlinson, JRGS. 10. 71-111, 113-115; Noldeke, Geschichte der Perser und Araber, p. 100, n. 1; Marquart, Eransahr, p. 108; Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 527, 542, 544; Darmesteter, Le ZA. 1. 155, n. 12).

С выводами Роулинсона можно согласиться, если принять за веру расположение городов Газна и Шиза недалеко друг от друга, объединяя их в одно большое поселение, в котором произошёл исторический бунт и, наблюдая расположенный на равнине город с крепостью на холме. Все данные совпадают с цитатой Страбона, которую приводит Роулинсон: «Летняя резиденция персидских королей находится в Ганзаке, расположенном на равнине среди холмов, на одном из которых возвышается неприступная крепость, под названием Вара. Этот город был осаждён Марком Антонием во время его похода против парфян» (Strabo, Geog. 11. 13. 3; cf. Rawlinson, JRGS. 10. 113).

Некоторые критики переводят данную выдержку несколько иначе: «Зимняя резиденция, которая находится в укреплённом форте», изменяя сезонное назначение дворца. Мне кажется эта трактовка менее достоверной. В качестве гипотезы подошёл бы современный город Гянджабад, расположенный на небольшом расстоянии к северо-востоку от Тахт-и Сулеймана (37 15' северной широты, 47 45' восточной долготы) между городами Санджуд и Тикантапах, отмеченными на карте Дж. Натаниэля Керзона, знаменитого английского общественного деятеля и путешественника (Streck, Zt. f. Assyr. 15. 332, Ganzaka or Gazaka with Gizin-(i)kissi and Jiz, Shiz).

Афрасияб и Кей Хосров

Однако, в качестве дополнения к монографии Роулинсона, я освещу один-два новых вопроса, касающихся доказательств, что Ганзак и Шиза – это один и тот же город и расскажу в новом ключе о храме Огня Адхаргушнасп. В своей работе я более подробно хочу рассмотреть аутентичные зороастрийские традиции, касающиеся царя Кея Хосрова, жившего предположительно около 800 г. до н.э., и его врага Афрасияба Туранского.

Интересен в этом отношении пехлевийский трактат, написанный в начале девятого века нашей эры под названием Shatroiha-i Airan. В этом труде упоминаются города Персии и, в частности, рассказывается о Гяндже или Ганзаке:
«В районе Атаропаткана на территории современного Азербайджана Афрасияб Туранский основал город Гянзак» (See Jamaspji Minocheherji, Pahlavi Texts 1, Shatrolha, 58, Bombay, 1897, and Modi, Shatroiha-i Airan, p. 117, Bombay, 1899; also Blochet, Villes de Ilran, in Recueil de Travaux relatifs a la Philologie, 17. 176, Paris, 1895. It is possible also in MKh. 27. 44 to read instead of Dujako; see West, SBE. 24. 62, n. 2).

Известный иранский поэт Абулькасим Фирдоуси тоже связывает имя Афрасияба с этими местами. Во время поражения в Турине Кей Хосров изгоняет Афросияба и тот вынужден был бежать. По словам Фирдоуси, он укрылся в пещере на высокой горе близ Барды недалеко от Азербайджана, это место, расположенное к востоку или северо-востоку от озера Урумия, где-то между Ардабилом и Марагахом. Эти города часто упоминаются в средневековых арабских и персидских источниках. Например, Якут Аль Хамави говорит, что они расположены недалеко от Ганзаха (Yakut, p. 92. and cf. Ker Porter, Travels, 2, 495-496; Rawlinson, JRGS. 10. 45; Wilson, Persian Life, pp. 73-74). Беглец становится отшельником, прячась от преследователей, но Хаом находит его убежище и пытается схватить, Афрасиаб вырывается и скрывается в водах озера Урумия, старое название озера Чаечаста. Обо всём этом Фирдоуси рассказывает в своём эпосе Шахнаме. Есть более ранняя легенда, рассказанная в Авесте о борьбе Франрасьана (Афрасиаба), Хаосрава (Кей Хосров) и Хаома (Avesta, Ys. 11. 7, Yt. 9. 17-23; 17. 37-43). Важно обратить внимание на то, что около Самарканда есть «пещера» в разрушенном городе.

Однако Афросиаб не смог скрыться, он был найден Хомом и сдан шаху Кей Хосрову, который и казнил беглеца. Затем Хосров последовал в храм огня Атаргушнасп, чтобы воздать благодарность за свой успех (Shah Namah, ed. Vullers Landauer, 3. 1386 - 1398; tr. Mohl, 4. 155-169).
Несколько ранее Фирдоуси пишет о Кей Хосрове и храме огня Адхаргушнасп, который располагался в замке Брахмана, недалеко от границы с Ардабилем (Pers. to, dar-i Ardabil ba-marzi kih anja Dizh-i Bahman ast, see Shah Namah, ed. Vullers-Landauer, 2. 756, tr. Mohl, Livre des Rois, 2. 435; Pizzi, Il Libro dei Re, 3. 72). Об этом же пишет и Якут Аль Хамави (Yakut, p. 125. So also, Sadik Isfahani, p. 14). Но Роулинсон уверяет, что все описания Фирдоуси следует отнести к Тахт-и Сулейману (Rawlinson (JRGS. 10. 82, n. 3). Он ошибается, утверждая, что название Ардебиль не упоминается, оно встречается в техсте за несколько страниц перед описанием храма огня (Vullers-Landauer, 2. 756).

Приведу строки Фирдоуси из Шахнаме об основании Пира или по-другому его называют чахартак – храм Огня. Происходит всё после штурма замка: «Внутри огромного вала царь нашёл цветущий город с садами, площадями, богатыми домами и прекрасным дворцом. В одном месте из земли выходил яркий огонь, освещая своими всполохами кромешную ночь, разрезая тревожную темноту ослепительными языками пламени. Хосров приказал на этом месте построить Пир, возвышающийся своим куполом к небесным высотам, площадью не меньше десяти футов в диаметре, окружённый высокими сводчатыми арками, обращёнными на четыре стороны света. Туда Хосров привёз огонь из храма огня Атаргушнаспа, вокруг которого всегда собирались мобеды, астрологи и мудрецы» (Shah Namah, ed. Vullers-Landauer, 2. 761; tr. Mohl, Livre des Rois, 2. 441; and Pizzi, lI Libro del dei Re, 3. 78).

Исходя из вышеприведённых источников, мы можем утверждать, что сбежавший от Хосрова Афрасиаб скрывался в водах озера Урумии, так утверждает Фирдоуси. Авеста рассказывает о том, что побеждённый Кей Хосровом Афрасиаб скрывается в водах Чайчасте. Есть ещё сохранившиеся пехлевийские источники, рассказывающие о зороастрийских традициях, заслуживающие нашего внимания. В них имя Кей Хосрова тоже упоминается в связи с огнём Атаргушнаспа и строительством пира в окрестностях озера Урумия или на горе Аснаванд (See my Zoroaster, pp. 100, 48). Авестийскую фразу: 'behind (or in the sight of) Lake Chaechasta,', в которой упоминается озеро Чаечиста, можно перевести как «за» озером или «в зоне видимости» (see Bartholomae, Air. Wb. s.v. pasne. Darmesteter, Le ZA. 2. 631, n. 92).

Географически к северу или северо-западу от озера Урумия лежат ещё два небольших озера Севан и Ван (Av. Vairi Haosravah Sir. 2. 9; Yt. 19. 56; Ny. 5. 5). Возле Дилмах расположилось село Хосров (See also West's note on Bd. 22. 8, in SBE. 5. 86, n. 7. Spiegel, Еrаnische Alterthumskunde, 1. 653-654, Vairi Haosravah). Интересен взгляд Масуди (2. 131) на вопрос Хом-Хосрова-Афрасиаба, который уверен, что сценой происходящей борьбы был город Серав, расположенный между Ардабилем и Тебризом (see Yakut, p. 306).
Было бы заманчиво рассматривать Вару Хаосраваха, озеро Хосрова, как современное озеро в Тахт-и Сулейман, прилегающее к храму огня Хосрова и горе Аснаванд (Sir. 2. 9, etc.), которую ещё называют горой Зиндан. Иранский бундахишн располагает озеро Хосров в четырёх милях от озера Урумия вместо пятидесяти, как говорится в других текстах.

Итак, пехлевийский Бахман Яшт (около седьмого века н.э.) гласит:
«Огонь Атаргушнасп расположился около (или «при») глубокого озера Чаечиста, в котором есть тёплая вода, изгоняющая бесов» (BYt. 3. 10, SBE. 5. 218). Текст на пехлеви: Noshervan, Pahlavi Zand-i Vohuman Yasht, p. 14, 1. 12 (p. 17, 1. 1, translit.), Bombay, 1900. West, SВE. 5. 218, Rosenberg, Livre de Zoroastre, p. 74.

Аналогична выдержка из текста Задспрам (примерно 881 г н.э.):
«Два водных источника были открыты для Земли: Чаечаста – озеро, у которого нет рядом (или на) холодного ветра, на его берегу находится торжествующий огонь Гушнасп и другой Совар (около Тус)» (Zsp. 6. 22, transl. West, SBE. 5. 173; see text, ed. West, in Avesta, Pahlavi, etc., Studies hi Honour of D. P. B. Sanjana, first - series, p. Ixxi, Strassburg, 1904).

Бундахишн – один из старейших зороастрийских текстов, дошедший до наших дней и написанный на пехлеви. В нём рассказывается, как Кей Хосров с помощью Огня Атарагушнаспа усмирял идолопоклонников около озера Чайчаста. Храм Огня находился недалеко в селении, расположенном у подножия горы Аснаванд. Кей Хосров разрушил капище у озера Чайчаста, он водрузил Огонь этого капища на гриву своего коня, разогнал им тьму и мрак, и осветил землю (Bd. 16.7, West, SBE. 5. 64. Pahlavi text cf. Justi, Bundehesh, p. 41, Leipzig, 1868, lithogr.; Westergaard, Bundehesh, p. 41, Copenhagen, 1851; Unwalla, The Pahlavi Bundehesh, p. 48, Bombay, 1897. The Pahlavi treatise Mainog-i Khirad, 2. 96; see West, SBE. 24. 15).

Тахт-и Сулейман расположен примерно в девяноста милях от озера Урумия (Чайчаста), это, правда, намного ближе, чем в описании пехлевийских текстов, если сравнивать с этими древними источниками. Приятно поддаться искушению домысла о том, что древнее озеро, расположенное рядом с капищем, где Кей Хосров водрузил огонь на гриву своего коня – это Огонь из храма Атаргуштаспа. Соблазнительно принять за истину, что потухший вулкан горы Зиндан – это гора Аснавант (Asnavand), которая вместе с Чайчаста (Chaechasta) упоминаются в зороастрийских яштах Авесты (See Sir. 2. 9; Ny. 5. 5).

Римский император разрушает святыню

Священное, трепетное отношение к первоисточникам и зороастризму, а не размеры озера и расстояние до горы двигали мной при формулировании этой привлекательной гипотезы, на которой можно построить прекрасную теорию. Приведу ещё один отрывок, касающийся Тахт-и Сулеймана или Ганза, его дворца и храма Огня. Повествование идёт о зороастризме и христианстве, и именно эта взаимосвязь вызывает особый интерес (Cited by Rawlinson, JRGS. 10. 52, 78).

Георгий Кедрин отец церкви, византийский составитель «Исторического синопсиса», рассказывал о ходе войны римскиого императора Ираклия против позднего сасанидского царя Хосрова Парвиза, или Хозроя. Повествуя о том, как Хосров восседал среди изображений небесных тел, которым воздавал дань уважения. Ираклий со своими христианскими солдатами напал на войско Хосрова Парвиза, перебил всех сыновей царя, разрушил дворцы, храмы Огня и превратил города в пепелища.

Привожу цитату из летописей Георгия Кедрина:
«Император Ираклий захватил город Ганзак, в котором был храм Огня, в котором горел древний неугасимый Огонь зороастрийцев и хранились сокровища царя Лидии Крёза. На въезде в город император увидел на скале образ царя Хосрова, сидящего под сводчатой крышей дворца как будто на небесах, среди солнца, луны и звёзд, которым он отдавал дань уважения, испытывая суеверный трепет, как перед богами. Вокруг него стояли ангелы, держащие скипетр и служившие ему (см. наскальный барельеф Хосрова Так-и Бостана). Хитрые устройства изображали дождь, капли которого, падая сверху, издавали звуки, напоминающие грохот грома и звон их раздвался на большое расстояние. Император Ираклий был возмущён этим зрелищем и приказал уничтожить изображение варвара, сжигая на своём пути храмы поклонения Огню и весь город» (Georgius Cedrenus (c. A.D. 1100), 1. 721-722, ed. Migne, Patrolog. Graec. 121. 789-790, Paris, 1864).

Оставляя исторические руины

В свете всех этих исторических свидетельств, пустынные стены развалин Тахт-и Сулеймана обретают новую жизнь. Так называемая «водная кальдера» вновь возрождает свою древнюю славу величественного храма огня Атаргушнаспа, чей купол, некогда увенчанный серебряным полумесяцем, рассыпался под неумолимым бегом времени на вековую пыль и мелкие камешки, попираемые сегодня ногами любознательных путешественников. Некогда возвышающаяся сводчатая арка, покрытая водами озера, присыпанная песками времени, лежащая у ног выглядит снизу как святилище, где за восемьсот лет до Рождества Христова имеющий добрую славу царь Хосров, одетый в белые (Firdausi, Shah Ndmah, tr. Mohl, 4. 155; Yt. 9. 21; 17. 41) одежды молился за победу над Афрасиабом и став триумфальным победителем, предложил благодарственные подношения достойные великого царя.

Примеру благодарения в этом святилище последовал царь Сасанидов Бахрам Гур почти пять веков спустя после Рождества Христова, совершив жертвенные дары после победы над туранцами. А два столетия спустя христианский имератор Рима Ираклий уничтожает наскальные изображения Хосрова Парвиза. Лопате современного археолога ещё предстоит найти нерукописные материальные доказательства знаменитой древней святыни, возродив к жизни, утерянные в веках сказания о великом Тахт-и Сулеймане.

Когда я только подходил к историческим руинам, я был уверен, что посетил древнее место города Шиза и присущие этому месту прежние достопримечательности. Но впереди меня ждала Экбатана Антропатены, Хамадан, поэтому я не спешил принимать определённые выводы, которые стали бы некими ограничительными рамками моих последующих исследований.

Сады распускают свои цветущие пряди,
Связанные стенами Хамадана,
Виноградная лоза отсвечивает багрянцем
В ускользающих счастливых ручейках.
Но дивную красоту разрушил,
Пришедший из дальних краёв
Македонский, устроив
Кровавые вакханалии
Под стенами первозданной красоты.
Сколлард Клинтон, Стены Хамадана.

Четыре дня езды от Тахт-и Сулеймана утомили наездников, находившихся днём в седле по двенадцать часов и совершая многокилометровые марш-броски. Первую ночь провели в деревушке под названием Насарабад, нас разместили в грязной лачуге, крыша которой была украшена черепом лошади. Пустые глазницы костяшки строго взирали на путников. Возможно, череп служил талисманом, отгоняющим злых духов или насылающим на живущих в нём здоровый крепкий сон, ибо спал я как младенец. На утро чувствовал себя готовым покорять новые необозримые пространства. К вечеру второго дня мы прибыли в Баб-и Рошани, «Врата Света», которые были обращены к багряному закату солнца, прощаяющимися с уходящим в прошлое днём. Третья остановка была в Култапахе, здесь ночь прошла тревожно и беспокойно, но утром я был близок к Хамадану как никогда, и это придавало сил и энергии в предстоящем нелёгком пути.

Из многих дней моего трудного пути в сто пятьдесят миль от Урумии наступило особенно трудное время. Прошла уже первая неделя апреля, тающие снега в высоких горах стали особенно вязкими, выбираться из них было всё тяжелее, сугробы становились всё глубже, разливающиеся ручьи заливали с весёлым звоном каждый удобный брод, удлиняя наш путь, строя нам всё новые водяные преграды. Люди и лошади стойко переносили все дорожные тягости, но у меня возникли проблемы с гидом, который смог бы провести нас по местным тропам и обеспечить хорошую вооружённую охрану. Мой Мухаррам был, конечно, на высоте, но жизнь христианина в здешних местах сегодня не совсем безопасна, поэтому у меня были ненапрасные опасения.

В некоторых маленьких деревнях жили фанатично преданные мусульманству шииты, они доводили себя до религиозного безумия в своих причитаниях над мученической смертью Хусейна, терзая себя мечами, ножами и даже острыми каменьями, бросаясь в состояние богобоязненной мании. Например, мой слуга Лютфулл в последние дни вёл себя очень агрессивно, избил свою лошадь и был настолько непослушен мне, что я вынужден был прибегнуть к крайним мерам, выгнав его со двора караван-сарая, в котором мы остановились на отдых. Тогда он сел у ворот со стороны улицы, угрожающе положив на колени свою винтовку и замер, словно приготовился совершить в своей жизни что-то важное. Пришло время нам отправляться в дальнейшую дорогу и я, не колеблясь, вскочил на свою лошадь, затем стремительно проскакал сквозь ворота. Лютфулл вздрогнул от неожиданности, бросив на меня взгляд полный злобы и ненависти, но взял себя в руки, медленно подошёл ко мне, извинившись и попросив взять его обратно на службу. С того времени он был тих, абсолютно послушен и предан мне.

Взгляд издалека

Равнина, расположенная к северу от Хамадана, уже проявляла признаки наступающей весны, повсюду проступали островки влажной земли. Фруктовые сады и луга окрашивались в молодой зелёный цвет. Ивы покачивали мне своими фиолетовыми стеблями, такой цвет деревьев я видел только в исполнении французской школы импрессионистов. Вся природа говорила о приближении тёплых солнечных дней. Утренний туман, покрывающий низины, зачаровывал своей таинственной сказочностью, освежая своим дыханием воздух предутренней зари. Далеко на горизонте показались первые дома Хамадана, города былого величия, ушедшей громкой славы. Несмотря на то, что город был в поле зрения уже в полдень, потребовалось почти пять часов, чтобы добраться до него, и это дало мне хорошую возможность изучить полжение города и его общую панораму.

Люди, основавшие этот город, выбрали замечательное место во многих отношениях. Равнина, простирающаяся за стенами города, лежит, словно, у его ног и занимает пространство в пятнадцать миль в длину и десять в ширину, её удобно орашать, выращивая ячмень, пшеницу, фрукты, овощи и маки. Горы и холмы заслоняют равнину от ветров и ненастья, ограждая её с трёх сторон своими каменными плечами. С юго-западной стороны возвышается гора Альванд с остатками былой крепости, возвышающаяся над равниной на шесть тысяч футов, или на двенадцать тысяч футов над уровнем моря. Гора простирается на много миль, охраняя подходы к городу в этом направлении и наблюдая ночью за его сном, как какой-то гигантский часовой.

Ночь за ночью, во время моего пребывания в Хамадане, я наблюдал за луной, молчаливым небесным стражем, который освещает все тёмные закоулки города, отражая свой жёлтый свет от тающих льдов и снегов. Название Альванд или Эльванд так же старо, как Авеста, которая повествует нам об Аурване (see Yt. 19. 3, asta aurvanto fankavo) и восьми гор Вашана, вершин восьми коней. В пехлевийском Бундахишне гору называют Альванд (Bd. 19. 3, alvant). Греки называли эту гору Оронт. Мусульмане совершают паломничество к могиле одного из последователей Пророка по имени Сахиб Заман, который похоронен на вершине Альванда, а рядом с могилой находится источник, известный как Чашма-и Малик, " Источник царя".

Хамадан окружён со всех сторон высокими холмами, так что, взобравшись на любой из них, можно просмотреть каждую улочку до мельчайших подробностей, чем я не преминул воспользоваться при своём приближении к городу. Непосредственно примыкающая к городу возвышенность называется Мусаллах, на ней расположился древний акрополь. Я рассмотрел его внимательно и убедился, что эта крепость не может называться Тахт-и Сулейман, слишком малы размеры и высота для величия и значимости этого исторического места. Хотя Геродот упоминает в своём описании город-крепость Экбатан, являющийся столицей Мидии (Herodotus, History, 1. 98, 99).

Современный город

Около пяти часов дня мой караван, уставший от двух недельного непрерывного пути, медленно вошёл в город. Мы с честью преодолели расстояние от Урумии до Хамадана, справившись со всеми неожиданными препятствиями и трудностями. Хамадан не поражал своим величием былой славы Экбатана, которая когда-то в древности была домом царей, не было в нём того благородства, которым потрясают в своём упадке Персеполь и Пасаргады. Вместо всего великолепия прошлых веков передо мной извивались кривые улочки, по каналам которых текли ручейки грязной воды, вдоль них стояли ветхие домишки с плоскими глиняными крышами. И нигде, как я не искал, не было ни одного хоть маленького следа прежней дивной красоты.

Одна из загадочно петляющих улиц привела меня к центру города, где расположилось мусульманское кладбище. Я никогда не забуду то зловоние от неглубоких могил, которое они распространяли вокруг на многие мили, только суровые зимы способны ненадолго остановить распространение этого запаха гнили. Но жаркое душное лето неизменно грозило болезнями и заразой. Уборкой улиц этого некогда прекрасного города никто не занимался, даже птицы, питающиеся падалью, облетали это место стороной. В течение двух дней пребывания в Хамадане перед нашим домом лежала мёртвая собака и, хотя улица была довольно многолюдна, никто не обращал внимания на этот неприглядный вид разлагающегося трупа.

Очертания города примерно такие же, как у параллелограмма, растянувшегося с севера на юг. Я составил план Хамадана, в наброске некоторых небольших районов мне помогал местный житель Арам Зохрабьян. Нескольким важным замечаниям я благодарен господину Х.Л. Рабино, британскому консулу Керман-шаха.
Гора Альванд находится на расстоянии около трёх миль на южной стороне, Мусаллах, или на холме с акрополем, примыкает к восточной части города и является его частью. Цитадель Мусаллах – это распространённое название холма, но говорят, что его изредка также называют холмом Ахасуеруса (Wilson, Persian Life, p. 157). Однажды я услышал, как его назвали крепостью Великого Дария, этот термин дал Мирза Сахак, образованный человек, который, возможно, обладал знанием истории Дария Кодоманна и его свержения Александром Македонским.

Сам город разделён на четыре квартала, или палаты, для административных целей, каждый под отдельным магистратом (кадхудд), который подотчётен губернатору, чей пост практически наследственный. Через центр города протекает неглубокая речушка Алусджирд, пересечённая несколькими каменными сводчатыми мостиками и одним деревянным. Весной в результате таяния снегов с горы Альванд она становится полноводной и растекается в своё удовольствие, притопляя окрестные берега. Летом речушка становится мелководной, но её воды хватает для местных мельниц. Возможно, это потоки реки, которые описывает Ктесиас, рассказывающий об ассирийской царице Семирамис, посещавшей некогда эти места. Она построила здесь свой великолепный дворец и проложила водные каналы для более полного снабжения водами реки от озера со стороны горы Оронт в город (See Ctesias in Diodorus Siculus, 2. 13. 5, eed. Gilmore, pp. 51-52, London, 1888, and transl. Booth, Diodorus the Sicilian, 1. 110-111, London, 1814).

Население современного Хамадана примерно двадцать пять тысяч, что, вероятно, меньше, чем в древние времена, когда город был великим мегаполисом. В ежегодном докладе Совета иностранных миссий Пресвитерианской Церкви в США в шестьдесят седьмом году население составляло сорок тысяч (p. 233, New York, 1904).

Большинство жителей иранцы по крови, древнего медийского происхождения, но сегодня уже наблюдается арабское вливание, как в городе, так и в соседних сёлах, есть турецкое поселение. В Урумии турок намного больше и говорят они в основном на азербайджанском языке, не зная фарси, как, например, как наш глава каравана Шахбас. В отличие от него, моего слугу Сафара можно назвать полиглотом, он говорит и на турецком, и на фарси, и на азербайджанском. Среди жителей много армян, около трёхсот человек живут отдельной диаспорой, занимая целый район Хамадана. Есть и еврейский квартал в южной части города, их община насчитывает около пяти тысяч душ. Цифра не маловероятна, так как евреи обитали в городе с древнейших времён. Немного в Хамадане и европейцев, они занимаются в основном работой в американской пресвитерианской миссии, которая основала здесь две школы для мальчиков и девочек в 1880 году.

На базарах и дома

В городе несколько базаров, они в ярких красках знакомят со всеми восточными народами и дают ясное понятие об экономическом статусе Хамадана. По большей части базары построены однотипно: со сводчатыми потолками и множеством небольших магазинчиков. Товары в них свезены со всех частей света, хотя представлены не так широко, как в крупных городах Персии, потому что караванный путь проходит немного вдали от города, не заходя в Хамадан, а только немного с ним соприкасаясь.

При всём многообразии населяющих город народов, Хамадан кажется свободным и даже несколько пустым, так как здесь недавно властвовали холера и голод, уничтоживший большую часть жителей. Тем не менее, торговля в последние годы идёт бойкая, и купцы говорят о Хамадане, как о большом складе (ambar) Персии. Один из главных товаров базара – это кожа и кожаные изделия. В городе находится большая и профессионально оборудованная кожевня. Местные жители искусные мастера по отделке кожи и её украшению, шкуры прекрасно выдублены и тонки, как ткань. Из таких шкур шьют красиво украшенные и, что главное, удобные одежды, декоративные изделия и необходимые в быту товары.
Здесь можно найти удобные сёдла, прекрасные ремни, чехлы, кожухи, остроконечные ботинки, мягкую войлочную кошму (namad), используемую вместо циновок, накидки для пастуха, прекрасные шапки. Едва ли можно перечислить все кожаные изделия. А как рассказать обо всех тех сувенирах, которые я предусмотрительно припас с собой? Не забыл я взять с собой два вьючных ковра (khurjin), покрывающих моих лошадей, и белую войлочную ткань (ghasiah) для мягкой посадки в седле.

Рядом с базаром расположился большой караван-сарай, за ним ещё один чуть поменьше, в них размещались торговцы и паломники, которые проходят через город, совершая свой процветающий бизнес или поклоняясь святым местам. Недалеко от них раскинулись общественные бани, получающие прекрасный доход от гостей города.

Во время моего пребывания в Хамадане я погостил в американской миссии, где с огромным удовольствием насладился вкусом домашней еды и уюта после изнурительных дней моего последнего путешествия до Хамадана. Здесь в миссии я впервые увидел настоящего персидского кота. Персию иногда называют землёй кошек, но самые лучшие представители этой очаровательной породы приходят с гор Курдистана. Они резко отличаются от простых деревенских пород, которых в изобилии можно встретить в караван-сарае. Эти хитрющие кошки доставляют путешественникам немало хлопот, так как отличаются воровским характером.

Беседуя как-то со своим слугой Сафаром, я сказал, что предпочитаю тихий скрежет мышей этим местным котам, беззастенчиво стремящихся стащить у меня все съестные запасы. Истинные превосходные персидские коты превышают размером самых больших ангорских кошек, они красивы и суровы нравом, не подпускают к себе никаких незнакомцев, которые вдруг захотят их приласкать. В миссии были два представителя этой благородной породы, один чисто белый, другой чёрный с белыми вкраплениями. Они были молоды и игривы, своими прыжками и забавой друг с другом радовали мой взор и душу.

Знаменитый город древности

Самыми современными достижениями Хамадана были телеграф и банк, который был филиалом имперского тегеранского банка. Его директором был перс армянского происхождения. Я побывал у него в гостях и был приятно поражён прекрасным сочетанием восточной жизни и западной цивилизации, восточного стиля и европейского запроса.

Больше всего меня поразило в Хамадане средоточение древности, именно об этом мне хочется говорить дальше и посвятить историческим ассоциациям оставшуюся часть главы. Во-первых, название города восходит к самым древним временам. Во времена Сасанидов он был известен как Hamatan (Pahlavi Hamatаn, Bd. 12. 12; 22. 6), а в древних персидских писменах как Hagmatаna (OP. Hаgamataana, Bh. 2. 76, 77; Bartholomae, Air. Wb. p. 1744). Дословно это означает "место встречи или созыва, территория множества дорог". Сегодня Хамадан место встречи тех же караванных путей, текущих из различных уголков Иранского царства, как и в древние времена, когда город был столицей Мидии.

С холма Мусаллах, например, можно насчитать не менее двенадцати дорог, ведущих к более или менее важным городам, включая Тебриз, Урумию, Казвин, Тегеран, Исфахан, Керманшах и другим местам, известных в древности. В вавилонских источниках Хамадан упоминается как Agamatanu (Babylonian A-ga-ma-ta-nu, Bh. 60, and Nabonid, Annaleninschr. Av. 2. 3, 4. Cf. also Bang, Melanges Charles de Harlez, p. 8, Leiden, 1896; and Streck, Armenien und Westpersien, in Zt. f. Assyr. 15. 367). Греческий писатель Ктесий, который хорошо изучил Персию, грамотно пишет название города: Agbatana, хотя большинство греков называют его Ekbatana, меняя заглавную «А» на «Е», придавая ошибочное звучание. Ссылка на Хамадан в античных источниках подтверджает его древнее происхождение. Первое упоминание, в котором рассказывается о Amadana, датируется двенадцатым веком до рождества Христова – это известная надпись ассирийского царя Тиглат-Пилезера I (ок. 1100 г. до н.э.) (Spiegel, Eranische Alterthumskunde, 2. 246, and Browne, Literary History of Persia, p. 20).

В греческих источниках Ктесий говорит о том, что Хамадан существовал ещё раньше в царствие ассирийского царя Рамман-Нирари III (около 800 г. до н.э.), мужа Саммурамат (See Justi, Geschichte Irans Grundr. iran Philol. 2. 404). Ктесий попал в плен к персам и прожил в Персии семнадцать лет, часть из них он был придворным врачом при Артаксерксе II Мнемоне (416-399 гг. до н.э.). Он успел хорошо познакомится с традициями и историей Персии и рассказал о том, что «когда Саммурамат пришла в Экбатану, расположенную в низкой равнине, она построила дворец и окружила его вниманием и заботой, большими, чем любое другое из своих творений». Ктесий говорит о том, что Саммурамат повелела построить водостоки с горы Альванд, текущие прямо в Хамадан (See Ctesias in Diodorus Siculus, 2. 13. 5).

Из источника того же автора известно, что Сарданапал последний царь Ассирии, был свергнут мидийцем Арбакесом. Арбак основал мидийское царство, сделав столицей Экбатаны, куда он перенёс все золотые и серебряные сокровища, захваченные в Ниневии после её разгрома. Правда, историческая ценность этой информации вызывает сомнения (see Gilmore, Fragments of Ktesias, 29, p. 90, Booth, Diodorus the Sicilian, 1. 124. Rawlinson, JRGS. 10. 125; Justi, Geschichte, Irans in Grundr. iran. Philol. 2. 407-408; Modi, Shatroiha-i Airan, or Cities of Iran, p. 151, Bombay, 1899).

Валы и бойницы

Хамадан. Археологические раскопки на месте древнего города Экбатаны - столицы Мидии 2015 год

Общепринятая точка зрения на основание Экбатаны принадлежит Геродоту, который приписывает строительство города первому царю мидийской империи Дейоку (около 700 г. до н.э.). Геродот не только оставил живописные исторические описания, сегодня по его страницам мы пытаемся увидеть настоящую историю древности, установить важные события, даты, имена, затерявшиеся во времени.

«Дейок построил огромный город, окружённый крепостной стеной. Зубчатые стены расположены по кругу, всего их семь, каждая последующая стена выше предыдущей. Царский дворец и сокровищница расположенны в самой середине, в первом кругу. Площадь внешней стены почти такая же, как и у города Афины. Зубцы стен окрашены в разные цвета: первые белые, вторые чёрные, третьи красные, четвёртые синии, пятые оранжевые, шестые серебряные, седьмые золотые. Дворец и окружающие его укрепления принадлежали царскому двору, народу предназначалось жить вне укреплённых стен» (Herodotus, History, 1. 98, 99. Cf. also G. Rawlinson, Herodotus, 1. 191-194, London, 1862; H. C. Rawlinson, JRGS. 10. 120-127).

Ветхозаветная апокрифическая книга Иуды (так называемый Achmetha на арамейском, Эзра 6.2) приписывает основание Экбатаны царю по имени Арфаксад, чьё существование не доказано с исторической точки зрения. Здесь же идёт подробное описание городских стен, башен и ворот. Привожу цитату в полном объёме, хотя в глазах большинства критиков она не имеет большой ценности. Её относят больше к красивой восточной сказке:

«1. В двенадцатый год царствования Навуходоносора, который правил в великом городе Ниневии; во дни Арфаксада, правившим народами Мидии в Экбатане, 2. Стены вокруг Экбатана обтесаны тремя локтями в ширину, шестью локтями в длину, в высоту стены семьдесят локтей, ширина стен пятьдесят локтей, 3. Их башни высотой в сто локтей, шириной в основании шестьдесят локтей, 4. Он сделал ворота, которые были подняты на высоту семидесяти локтей, ширина их была сорок локтей, для выхода его могучих армий, 5. Ещё в те времена царь Навуходоносор воевал с царем Арфаксадом на Великой равнине, которая является границей Рагау… 13. Затем он двинулся в бой, выстроив свои войска в боевой порядок, против царя Арфаксада в семнадцатом году, он одержал победу в своей битве: ибо он сверг всю власть Арфаксада и всех его всадников, и всех колесниц его, 14. И стал владыкой городов своих, он пришёл к Экбатане, и взял башни, испортил улицы их, и превратил красоту её в бесчестие».

Якут аль Хамави (Judith, 1. 1-14. Yakut, p. 597) утверждает, что Хамадан был основан одним из правнуков Ноя, и некоторые древние западные учёные также указывали на имя Арфаксада, внука Ноя, в бытие 10. 22; 11. 10-14. Они утверждают, что Мидия была так названа от имени Мадая, сына Иафета (быт 10. 2) (Ker Porter, Travels, 2. 94). В некоторых источниках было указано, что Арфаксад – основатель Экбатана, отождествляя его имя с именем Дейока или с сыном Фраортеса. Современная наука считает эту версию ошибочной, утверждая, что имя Арфаксад не имеет реального исторического персонажа, оно употребляется якобы для того, чтобы придать атмосферу древности апокрифической истории (Cheyne, Encyclopaedia Biblica, S. V. Arphaxad, Judith).

По словам Полибия, греческого историка, писавшего во втором веке до нашей эры, великолепие Экбатаны было таково, что затмевало всё былое и всё, когда-либо созданное человеком. Особенно поражал своим величием и красотой храм Аэны или Анаис. Это название очень напоминает имя Анахит или Анаитис, зороастрийскую богиню неземных вод, которая упоминается в Авесте, поклонение ей особенно почиталось среди персов после правления царя Артаксеркса II в четвёртом веке до н. э.(See Windischmann, Die persische Anahita oder Ana'itis, p. 5, in Abhandl. kgl. bayr. Akad. Wiss. Bd. 8, Abthl. 1, Munich, 1856). Из других источников известно, что в Экбатане был знаменитый храм Анахиты (See Isidorus Characenus, Manstones Parthicae, 6, and Plutarch, Artaxerxes, 27. 3; cf. Windischmann, Die persische Anahita, pp. 6, 13).

Приведу описание города Хамадана греческим историком Полибием: «Первоначально этот город Мидии превосходил известные до сего времени другие города великолепием и богатством своих дворцов и храмов. Он расположен на окраинах горы Оронт и не имеет стен, хотя в нём есть необыкновенная Цитадель, укреплённая до ошеломления. Рядом стоит дворец, для описания которого очень сложно найти точные слова, и любоваться им нужно в полной тишине. Древние архитекторы хотели удивить своих зрителей, им это удалось. Тем, кто близко знаком с восточным языком живописного восхваления и преувеличенного поклонения, предназначено передать всё то волнение, которое охватывает человека, впервые увидевшего подобное творение человека. Именно для людей, обладающих таким незаурядным даром, этот город милостиво предоставляет нетронутое поле словотворения. Но для таких, как я, нужно быть осторожным при приближении к перу и бумаге, подобное описание выходит за рамки заурядных слов и понятий, вызывая большую трудность и смущение.

Однако, что касается сухих слов о размерах дворца и схематичного изображения, я вполне могу справиться. Дворец покрывает почти семь стадий (или четыре пятых мили) поверхности земли, его отделка рассказывает о богатстве и немалом достатке хозяев, о незаурядном таланте архитекторов и строителей. Вся деревянная отделка выполнена из кедра и кипариса. Потолочные балки и колонны залов покрыты изящной резьбой, перемежающимися золотыми и серебряными вкраплениями. К сожалению, большиснтво драгоценного металла было вывезено во времена втрожения Александра Македонского (335 г. до н.э.). Остатки великолепного дворца были разграблены в правление Антигона (325-301 г. до н.э.) и Селевка Никатора (312-280 г. до н.э.). Однако во времена Антиоха Великого (210 г. до н.э.) храм Аэны всё ещё сохранял свои колонны, покрытые золотом, оставалось значительное количество кирпичей из золота и серебра. В запасниках были найдены монеты с царским изображением на сумму чуть менее четырёх тысяч талантов ($4,730,000)» (Polybius, Hist. 10. 27; see Shuckburgh, The Histories of Polybius. Translated, 2. 26-27, London, 1889).

Холм Мусаллах

Важно отметить, говорит Полибий, что город был «без стен, хотя в нём была укреплённая Цитадель, под которой стоял дворец», и храм был построен из дерева. Именно поэтому храм не сохранился до дней современности, в отличие от каменного дворца в Персеполе. Если мы сегодня поднимемся на холм, известный как Мусаллах, мы увидим цитадель, примыкающую к городу Хамадан, которая частично сохранилась на западном и северо-западном склоне холма. Мы сможем понять, как было возможно строение города без стен, как утверждает Полибий.

За стенами с раскрашенными зубцами стояла цитадель, её мощное укрепление поражало воображение. Рядом с ней возвышался прекрасный дворец. Кэнон Джордж Роулинсон в своей книге «Пять Великих Монархий» (3. 23), выражает сомнение: «была ли Медийская столица в любое время окружена стенами?»

Могу заметить, что подъём на Мусаллах достаточно крутой, чтобы дать волю лошадям нестись галопом как обычно при приближении уклона. Высота этого холма, на мой взгляд, может гораздо явственнее показать, где наверняка располагалась древняя столица Мидии и посоперничать с утверждением, что столица могла быть в Тахт-и Сулеймане. Мне непонятно, что сэр Генри Роулинсон мог бы возразить на этот счёт, так как моё тщательное изучение месторасположения в двух случаях убедило меня, что главному городу место только на холме Мусаллах (see Rawlinson, JRGS. 10. 127, and George Rawlinson, Herodotus, 1. 191-192, London, 1862).

Огромный дворец, семь кругов стен, возможность простым мидийцам строить дома за пределами стен, как повелел им Дейок (Herodotus, 1. 99) и то, что до сих пор здесь стоит город, может и не такой величественный, как в древности, но он жив сегодня. Холм Муссаллах в настоящее время венчают множество колонн, остатки стен, около пятнадцати футов толщиной и двадцати высотой, состоящие из глины, шифера, кирпича, и небольших камней. Эти стены формируют хорошо видные параллелограммы на северо-востоке и юго-западе, посередине которых навалены обломки каменных строений. Хотя в настоящее время никто бы не приписал холму Муссалах с его развалинами большой древности. На самом деле Ага Мохаммед Шах, в конце восемнадцатого века, как говорят, уничтожил все остатки старины в Хамадане (See Ker Porter, Travels, 2. 102; Wilson, Persian Life, p. 157).

Геродот не говорит, что стены Экбатаны были из камня, хотя такой вывод напрашивается сам по себе. И это почти наверняка, что именно здесь в Хамадане над крепостными стенами возвышались разноцветные зубцы.
Джудит говорит о «вытесанном камне», и даже если продолжать настаивать на выбранной формулировке о данной исторической справке, то можно предположить, что каменные блоки разрушенных стен древности были с течением времени разобраны в город для постройки жилья обывателей. Ведь современный город полон построек из высеченного камня. Мне сообщил Арам Зограбян из Хамадана, что примерно через год после того, как я был в Персии, в армянском квартале Хамадана были обнаружены останки так называемого "сокровища" города Гянджа, и были обнажены некоторые великолепные тёсаные камни.

Надо также сказать, что Кэнон Джордж Роулинсон, подытоживая утверждение брата, что Тахт-и Сулейман представляет так называемую северную столицу Мидии, признаёт, что «из семи стен, только одна прослежена в Тахт-и Сулеймане, и что постройки времён Мидии практически погибли, а сохранившаяся кладка – более позднего возраста» (George Rawlinson, Five Great Monarchies, 3. 27, and n. 11. Morgan, Mission Scientifique en Perse, 4. 248-249).

Другие утверждения, выдвинутые сэром Генри, подобны выводам Геродота (1. 110), рассказывающие о том, что страна к северу от Экбатана покрыта лесами и горами, по моему мнению, применимо и к Хамадану, и к Тахт-и Сулейману. Подробное сравнение этих двух исторических мест убедило меня в том, что Хамадан имеет право на титул единственного наследника Экбатаны, что Мусаллах был его цитаделью. Руины Тахт-и Сулеймана древни во времени, но одного этого признака мало, многие другие важные детали свидетельствуют в пользу Хамадана. А это уже другая история Экбатана. Моё мнение было предвосхищено. Думаю, что господину де Моргану, следует пересмотреть главу о Хамадане (Morgan, Mission, 4. 238-249).

Вполне возможно, что археологические раскопки могут показать, что положение Хамадана несколько изменилось, так как есть новые находки, найденные при раскопках северо-восточной стороны холма Мусаллах, где выкопаны старые кирпичи и золотые монеты. В записках, присланных мне мистером Рабино, утверждается, что место города менялось несколько раз и нынешнему месту может быть не более пятисот пятидесяти лет, но это, как мне кажется, сомнительно, и только археологические исследования могут решить этот вопрос. Однако на территории холма Мусаллах практически нет шансов найти что-то ещё, так как земля там почти полностью смыта, обнажилась скальная порода, археологические работы затруднительны.

Историческая столица Мидии

Hamedan сегодня сверху

Когда я стоял на холме Мусаллах, обозревая с его высоты, лежащий у моих ног Хамадан, я был уверен, что вижу перед собой древние просторы мидийской столицы. Здесь в крепости найдены царские сокровища, упоминаемые Геродотом (Herodotus, History, 1. 98). В этой крепости нашли сундуки мидийского царя Арбака полные серебра и золота (Ctesias, Fragments, 29 (cited by Diodorus Siculus), ed. Gilmore, p. 90; tr. Booth, Diodorus the Sicilian, 1.124). Сюда же были перенесены несметные богатства Крёза завоевателем Курушем (Herodotus, History, 1. 153); и в эту крепость Александр Македонский, следуя примеру своих победоносных предшественников, перевёз богатства, которые он разграбил в Сузах, Персеполе и Пасаргадах (Arrian, Anabasis, 3. 19. 7, and cf. 3. 18. 10; 3. 19. 2; also, Quintus Curtius Rufus, Alexander, 5. 6. 1-10; Diodorus Siculus, Hist. 17. 71; Plutarch, Alexander, 36-37; Strabo, Geog. 15. 3. 9, cf. also 15. 3. 23. McCrindle, Invasion of India by Alexander the Great, pp. 34, 126, n. 1, London, 1896).

Дворец Хамадана был построен как персидская Бастилия, так же, как и дворец города Ахмет, мидийской провинции, где найден в рукописных текстах указ Куруша о восстановлении храма в Иерусалиме, который был исполнен Дарием и его преемником Артаксерксом (Ezra 5. 17; 6. 1-3). В подземелье хамаданского дворца цари династии Ахеменидов истязали и казнили нарушителей воли государевой. В его стенах, например, Дарий предал смерти мидийского лидера Фраварти, который посмел посягнуть на трон, затеяв переворот власти, пока Дарий завоёвывал со своими войсками Вавилонию.

Самозванец потерпел поражение в битве при Раге, это современный Рей близ Тегерана, попал в плен и встретился со своей судьбой лицом к лицу. Об этом событии рассказывает Великий Дарий в бехистунской надписи: «Фраварти схватили и привели ко мне. Я приказал отрезать ему нос, уши и язык, затем ему выкололи глаза. Его держали в цепях у моей двери, все люди видели его. После этого я заставил его распять (Hiising, Elamische Studien, in Mitteil. Vorderasiat. Gesellsch. 3. 315); и людей, которые были его главными последователями, я заточил в крепости (дида) в Экбатане» (Bh. 2. 73-78. Foy, Kukri's Zeit schrift, 35. 39-42). Окончание фразы ещё можно перевести так: "я повесил его главных последователей перед крепостью". Все эти увечья в качестве наказания до сих пор практикуются в Персии, разве только варварский способ казни заменили на менее мучительный.

Картины былого величия

Здесь в высокой цитадели и глубоком подземелье хранились сокровища древнего Ирана и стояли храмы языческих богов (Anab. 7. 14. 5.). Когда-то возвышался дворец основателя древнего мидийского царства Дейока, который искал в своих крепостных стенах уединение. Этот дворец был выстроен по приказу Дейока, здесь он принял корону и здесь скрывался от обывательских глаз (Herodotus, History, 1. 99). Возможно, в этих стенах царствовал мидийский царь Астиаг и принимал в гости молодого Куруша, которому суждено было много позже отнять царскую корону, доказав всему миру превосходство персидского царства над мидийским (Herodotus, History, 1. 121-130; Xenophon, Cyropaedia, 1. 3. 1-18).

Веками цари персидской династии Ахеменидов доказывали миру свою силу и превосходство над мидийскими царями, покорив Мидию и сделав её столицу Экбатаны своей летней резиденцией. Здесь из окон великолепного дворца открывался прекрасный вид на равнины, окружённые высокими горами. Зиму пресидские цари проводили во дворцах Сузы, а весной и летом их домом становился Персеполь (Xenophon, Anabasis, 3. 5. 15, and Cyropaedia, 8. 6. 22; Strabo, Geog. 11. 323; Quintus Curtius Rufus, Alcxander, 5. 8. 1).
В Экбатанах побывал и Александр Македонский, праздновавший свои победы над Персией и Индией в древнем дворце этого города. Парфяне (250-226 г. до н.э.) сделали Экбатаны излюбленным местом (Quintus Curtius Rufus, Alexander. 5. 8. 1). Антиох нашёл во дворце Экбатаны огромное количество слитков из золота и серебра и превратил их в монеты, чтобы заплатить своим воинам.

Сасаниды (226-651 г. н.э.), возможно, были менее равнодушны к Экбатанам, но это место всё ещё представляло значимость для персидского царства, пока арабы не захватили город в 645 г.н.э. и отметили свой подлинный триумф в Нахаванде в честь победы над Сасанидами (See Yakut, p. 598, and Justi, Geschichte Irans, in Grundr. iran. Philol. 2. 546).

В начале десятого века Хамадан подвергся штурму Мардавиджем ибн Зияром родом из Гилана (See Masudi, Les Prairies d'Or, chap. 130, ed. Barbier de Meynard, 9. 21-22, Paris, 1877; and Horn, Gesch. Irans in Islam. Zeit, in Grundr. iran. Philol. 2. 564). В тринадцатом веке здесь со своими войсками был Тамерлан, а ещё пять веков спустя Хамадан подвергся разграблению Ага Мохаммедом шахом. Неудивительно, что от этого древнего царского дома и важного исторического места великих событий осталась только тень былой славы. Судьба Хамадана лучше всего рассказана в коротком стихотворении Клинтона Сколларда, которое я процитировал в начале главы:

Ушёл великий храм Солнца,
Где золотая ступенька над ступенькой поднималась;
Исчезли позолоченные галереи, портики и дворцы;
И заунывные ночные ветра навевают запах мёда,
Скорбный плач, причинённый иноземцем, внимают уши,
Паломнический поезд и караван, вокруг стен Хамадана.
Ничего из блистательного прошлого, ничего из богатой жизни,
Жизни, которая пульсировала и трепетала, с её наслаждением и болью.
Остался лев одинокий, немой мемориал камня в стенах Хамадана
Сверженных трёх империй: Мидии, Персии, Парфян.

Древний монумент

Знаменитый каменный лев, но уже хорошо разбитый, упоминаемый в стихах, как единственный памятник, который уцелел в нелёгкие времена, в настоящее время лежит у подножия холма Мусаллах недалеко от дороги, ведущей в Исфахан. Это одна из достопримечательностей Хамадана, которая считается хранителем духа города. Ещё тысячу лет назад Масуди говорил, что Хамадан – это древний город, стоящий у "Львиных ворот" (Bab al-Asad), раскинувшийся на невысоком холме с видом на дорогу в Рей и Хорасан (Masudi (died 951) Meadows of Gold, chap. 130, see Les Prairies d'Or, ed. Barbier de Meynard, 9. 21-22).

Он сравнивает каменного льва с большим быком или крадущимся верблюдом, добавляя, что создана статуя была после возвращения Александра Македонского из Хорасана (местная традиция приписывает основание Хамадана Александру) и установлена в качестве талисмана для защиты стен города и его жителей. Есть древнее пророчество, рассказывающее о том, что Хамадан будет жить в безопасности до тех пор, пока Лев не будет сброшен или сломан. Масуди рассказывая о своей поре, упоминает о том, что свержение льва было совершено во времена штурма Хамадана Мардавиджем ибн Зияром, сопровождавшееся полной катастрофой, как и было предсказано.

Ещё одна легенда была записана Якутом аль-Хамави (1220), повествующая о том, что образ льва был создан как талисман против суровых зим Хамадана (Yakut, p. 606). Рядом со львом были созданы из камня, но не сохранились сегодня, другие скульптуры, призванные защищать людей от скорпионов, змей, насекомых и наводнений. Только побывав в этом городе зимой с её леденящим душу холодом, можно понять, зачем народу Хамадана необходимо воздвигать такие защитные монументы.

Сегодня, изучая легенды старины, частично сохранившиеся традиции, мы можем небольшими шагами восстанавливать утраченную историю Великого когда-то царства Персии. Древнюю скульптуру гордого льва в настоящее время окружили народные поверья, глубоко почитаемые местными жителями. Не обходится и без множества суеверий. Например, матери приносят сюда своих маленьких сыновей, чтобы они смогли прикоснуться к огромному зверю и даже поцеловать его сврепую морду, чтобы вырасти сильными, мужественными и бессташными. Бесплодные женщины стараются прикоснуться к высокому челу льва, чтобы снять с себя страшное проклятье и зачать во чреве желанного младенца. У этой скульптуры можно найти сегодня подношения поломников из камня в виде небольшой короны, которой стараются увенчать царственного зверя или оставить дары рядом на пьедестале.

С точки зрения искусства Лев достаточно эффектен, его не портят даже разрушения времени. Когда я впервые увидел его, то был поражён реалистичностью фигуры, эффект восприятия увеличивал желтоватый песчаник, из которого вырезан Лев. Массивная голова, тяжёлые волны гривы настолько живы, что так и хочется запустить руку в густую шёлковую шевелюру. Трудно уловить выражение лица дикого зверя, так как оно сильно повреждено, но хорошо сохранились чуть приоткрытые челюсти. Глубокое отверстие во лбу омрачает пространство бровей, всё лицо в жирных пятнах от грязных рук паломников, которые от души льют масло прямо на лик. На спине каменного гиганта множество повреждений размером с большой кулак, там, конечно, скапливается дождь, который медленно разрушает древнее творение. Лапы этого существа разрушены почти полностью уже довольно долгое время, что подвеждают репродукции в некоторых книгах, например, Фландина (See Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. pl. 25; Texte, p. 17; George Rawlinson, Five Great Monarchies, 3. 92; Justi, Geschichte des Alten Persiens, p. 5, Berlin, 1879).

Тщательная экспертиза скульптуры показывает, что Лев изначально сидел в вертикальном положении с прямыми передними ногами, присев на задних лапах. Сейчас правое бедро фигуры ниже левого, хвост отсутствует, но сохранился небольшой желобок с левой стороны, где он был изначально. В длину лев был примерно между одиннадцатью и двенадцатью футами (3,40 м), голова была почти сорок дюймов в диаметре (1 м). В наши дни лев лежит на расстоянии около одной восьмой мили от подножия холма Мусаллах, с его южной стороны.
И Масуди, и Якут говорят о том, что скульптура находится рядом с воротами города. Недалеко ото льва стоит полуразрушенная башня, как будто охраняющая пролегающую рядом дорогу. Вполне возможно, что там когда-то рядом были и ворота, и что лев, возможно, охранял вход в цитадель именно в этом месте. О возрасте статуи нет точных сведений, например, Масуди писал о ней тысячу лет назад. Одно это упоминание может уже доказывать древность льва. Некоторые учёные припысывают его рождение в эпоху господства царства Мидии, ссылаясь на изображение льва на гербе Персии. Думаю, что это вполне логичные основания для признания древности скульптуры.

Башни и святыни

Недалеко ото льва в юго-восточной части города стоит башня, которую люди называют сегодня Burj-i G-urban или Kurban, «Башня жертвоприношения». Один из местных жителей Мирза Саак, культурный интеллигентный перс, рассказывал мне, что это старый зороастрийский храм Огня. В один из солнечных дней я отправился исследовать эту частично разрушенную башню. Она построена из обычных кирпичей, которые не были высушены на солнце, как в древние времена, подобно тем, что применялись при строительстве в Рее или храме Огня в Исфахане.

Подобное обстоятельство напомнило мне другую башню, стоящую в северной части Хамадана, которая не старше тринадцатого века, принадлежащая примерно временам монгольского владычества. В её внешнем виде ничто не задержало моего взгляда и ничего не напомнило о зороастризме. Внутри башни было несколько небольших ниш и четыре маленьких окна, расположенных высоко у самого потолка, они хорошо освещали помещение. Деревянная отделка башни почти вся сгорела. В стене торчали два огромных куска обугленных балок. Внутреннее пространство ничего не заполняло. Вниз вела неровная лестница, вероятно, там была когда-то гробница, несохранившаяся до настоящего времени.

Местные жители в этих стенах в определённые дни приносили в жертву верблюдов. Этот обряд может быть один из сохранившихся древних обрядов жертвоприношения животных, о которых говорится в Авесте (Yt. 5. 21, 25, 33, etc.). В наши дни есть такое торжество, как id-i kurban или id-i azha, на котором в жертву приносят овец даже зороастрийцы. Мусульмане же приносят подобное приношение на десятый день двенадцатого мусульманского месяца хиджры. Праздник учредили в честь Авраама, принесшего Богу в жертву своего сына Исаака, или как называют его мусульмане – Исмаила (Pietro della Valle (1617), Viaggi, 1. 536; Travels, ed. Pinkerton, 9. 36; Tavernier, Travels, p. 143).

Эта башня является святыней, как гробница, на протяжении пяти или шести веков и, возможно, относится к Сельджукской эпохе. Мой единственный интерес состоял в исследовании остатков богатой лепнины и художественно исполненной куфической надписи из Корана. Вероятно, эта башня старше древней цитадели, находящейся на южной стороне Хамадана (см. эскиз карты). Археологические исследования этих мест могли бы одарить интересными реликвиями, так как у Хамадана богатое прошлое, следы которого покрыли пески времени. Некоторые предприимчивые местные жители частенько заходят в эти заброшенные места, чтобы покопаться в земле, обследовать останки прошлого, они редко уходят отсюда с пустыми руками.

В здешних домах можно найти древние монеты, печати, драгоценные камни и изделия из них (See Wilson, Persian Life, p. 157; and de Morgan, Mission Scientifique, 4. 250-251). В Хамадане последние двадцать лет идёт добыча золота. Количество намытого золота за эти годы стало меньше, нет уже тех самородков, какие попадались несколько лет назад, но немного мелкой россыпи можно найти при умении и желании, и получить неплохую прибыль.

Легенды о Македонском

Я говорил об Александре Македонском в связи с Хамаданом, мы знаем из истории, что он дважды посещал эту древнюю столицу Мидии. Один раз, преследуя побеждённые войска Дария, а потом при возвращении из Бактрии и Индии. Его имя до сих пор хорошо известно среди людей как Искандер и сохранилось множество легенд о нём. Например, рассказывают, что старое здание, расположенное у моста через речку, несущую свои воды с холма Мусаллах, когда-то было великолепным дворцом, в стенах которого расположились усталые приближённые Искандера. Они устраивали весёлые попойки и днём, и ночью, вино лилось нескончаемыми ручьями.

Другая история показывает нам неуправляемый нрав Александра. Однажды ночью, когда все уже были сильно пьяны, Искандер начал бахвалиться своими подвигами. Один из генералов не преминул заметить, что победы помогали одержать солдаты отца Александра. Возмущённый полководец, душу которого затмили горячие пары крепкого вина, приказал схватить генерала и придать его смерти, что и было исполнено немедленно. Наутро, протрезвев и протерев очи, Македонский решил призвать своего бравого генерала, но с удивлением узнал, что казнил его накануне ночью.

Место предполагаемой могилы несчастного генерала местные жители хорошо знают, но почему-то уверенны, что там погребён сам Александр – завоеватель всего мира. Это место называют Grabr-i Iskandar (Александр Великий). Сохранилась так называемая гробница, больше похожая на старое округлое укрепление, сооружённое из глины и земли, используемая в настоящее время как жилое помещение, в подвале которого есть небольшая дверца, ведущая к захоронению. Но мне не верилось в эту историю, и я даже не пошёл осматривать старинный склеп.

Те уроженцы Хамадана, которые утверждают, что Александр действительно похоронен в их городе, рассказывают легенду о том, что он отдал приказ, чтобы после его смерти тело несли с распростертыми руками, держащие землю, в память о царствах, которые он завоевал. Его тело должно быть похоронено там, где он черпал силы. Смерть произошла в Хамадане (по словам местных жителей), и тело было похоронено соответственно завещанию. Эти данные передал мне господин Х. Л. Рабино из Керманшаха.

История, рассказанная в Хамадане, возможно, содержит воспоминание о смерти генерала Клетиуса, которого Александр убил собственноручно в припадке пьяного безумия, потому что его соратник осмелился упрекнуть завоевателя в событии, которое, как говорят, произошло в Самарканде. Согласно истории Александр оплакивал в диком отчаянии потерю своего любимца, Гефестиона, который умер в Хамадане. Может быть, именно о смерти Гефестиона и помнят жители города, утеряв в веках имя погибшего героя и соратника Македонского (See Plutarch, Alexander, 60, 51, 72, ed. Bekker, Leipzig, 1858; transl. Langhorne, 5. 256-269, 282-283; cf. McCrindle, Invasion of India, p. 43, London, 1896).

Плутарх, присутствовавший при этом последнем событии, описывает сложившиеся обстоятельства следующим образом:
«Александр вернулся в Экбатану из Индии, по достижении древней столицы, в которой он был теперь победоносным вседержителем, он пустился праздновать свои успехи со всей бессмысленной роскошью востока. Его привычки становились всё более и более азиатскими, к большому сожалению его более стойких к восточным соблазнам македонских лидеров. Праздничное ликование сопровождалось играми и народными гуляниями, проводимыми с царским размахом. В разгар пьяной оргии вдруг умирает Гефестион. Горе Александра не знало границ, он приказывает в знак траура подстричь гривы коней и мулов, а затем снести все бойницы, окружающие город (Plutarch, 72, see Elian, Hist. 7. 8; cf. Langhorne, Plutarch's Lives, 5. 283, n. 190). Везде затихла музыка флейт, не было слышно ни одной песни. Личный врач Гефестиона был казнён, за то, что не смог предотвратить страшной трагедии» (Plutarch, Alexander, 72. Ker Porter, Travels, 2. 99-101).

Плутарх описывает, как Александр стал разорять всю округу, стремясь отомстить всем людям за смерть своего любимого сподвижника. Он стал убивать всех молодых людей возраста Гефестиона, говоря, что таким образом приносит жертву своему другу. По приказу великого полководца была сооружена огромная усыпальница для его фаворита, строительство которой обошлось в десять тысяч талантов. Создал мавзолей греческий архитектор Стасикрат. Сегодня так и не установлено было ли тело Гефестиона погребено в Экбатане или забальзамировано для сопровождения Александра в Вавилон. Нет никаких доказательств и того, что так называемый саркофаг Александра сохранился в Константинополе и был ли там действительно гроб великого завоевателя (see Skrine and Ross, Heart of Asia, p. 9, London, 1899).

Мавзолеи Хамадана

Ещё одна гробница Хамадана, которая менее известна, но на самом деле более интересна, это та, в которой покоится тело великого врача и философа, Ибн Сины, более известного на Западе как Авиценна. Этот замечательный человек родился около 1000 г. н. э. и был одним из самых известных и влиятельных учёных средневекового мира Востока. Он был родом из Бухары в Туркестане, но долго жил в Персии, проводя свои последние дни в Хамадане. Его знаменитый труд по медицине, написан на арабском языке, он был переведён на другие языки мира несколько сот лет назад и пользуется до сих пор всеобщим признанием. Джеффри Чосер, например, рассказывает об Авиценне в одном из Кентеберийских рассказов (Chaucer, Pardoner's Tale, 889-891).

Мавзолей Авиценны сегодня

Метафизика Авиценны, его трактаты пронизаны мыслью Греции и созданы под влиянием Аристотеля и неоплатонизма. В Европе знания Авиценны признаны как арабская философия, его схоластическая философия была подхвачена маврами Испании, где было создано первое тайное мистическое братство (See Browne, Literary History of Persia, p. 381).

Помимо того, что ибн Сина был врачом и философом, он ещё писал стихи. Омар Хайям, изучавший наследие Авиценны, прославил его имя в своих рубаях на века. Осознавая ценность трудов великого учёного, Хайям переводит ибн Сину на фарси, принимая пальму преемственности из «рук» великого учёного.
Немного перефразируя строки Хайяма, можно увидеть в них даже языческое завещание Авиценны:

От зенита Сатурна до чрева земли
Тайны мира своё толкованье нашли.
Я распутал все петли вблизи и вдали,
Кроме самой сложной – тёмной петли Смерти.

Сама гробница представляет собой кирпичное здание прямоугольной формы, которое огорожено простой оградой. Это место паломничества дервишей, в котором не преминули побывать и мародёры. Резная плита с арабской вязью покрывает прах великого мыслителя. Рядом с ним покоятся останки его современника Шейха Абу Саида, персидского поэта-мистика и автора четверостиший в аллегорическом и символическом стиле, который, как говорят, был знаком с Ибн Синой (See Ethe Neupersische Litteratur, in Grundr. Iran. Philol. 2.275).

Современная надпись внутри гробницы говорит о том, что это последнее пристанище Его Святейшества Шейха Абу Саида и властителя мудрецов, Абу Али Ибн Сины (Авиценны), которое превратилось в руины, но снова было восстановлено принцессой Нигяр ханум родом из царской семьи Каджар в 1877 году (1294 г.н.э.). Ниже добавлены строки из Хафиза о весне и Божественной любви и благодарение Богу за восстановление святыни.

Гробница Эстрер и Мардохея

Ещё одна поэтическая святыня, расположенная недалеко от Гумбад-и Алавиан в северо-западной части города, это могила другого иранского поэта и дервиша Баба Тахер Орьян, уроженца Хамадана. Его стихи особенно почитаются персами из-за их сладости и нравственного поучительного тона, хотя и окрашены нежной тоской так характерной для искателя души дервиша (See Heron-Allen and Brenton, Lament of Baba Tahir, London, 1902; and Ethe', Neupersische Litteratur, in Grundr. iran. Philol. 2. 223).

Среди различных гробниц в городе на сегодняшний день самая интересная это захоронение Эстер и Мардохея. Эти люди занимались изучением Библии, их склеп расположен на старом еврейском кладбище к югу от центра города. Говорят, что во времена завоеваний Хамадана Тамерланом все погребения в этом месте были уничтожены, но с течением времени гробница Эстер и Мардохея была полностью восстановлена на изначальном месте (Cf. Ker Porter, Travels, 2. 108).

Склеп представляет собой небольшое кирпичное сооружение с высоким остроконечным куполом, потерявшим большую часть своей лепнины и мозаичной отделки. Вход оформлен в виде арки, в которой встроена очень низкая дверь. Она изготовлена из того же камня, что и само здание усыпальницы. Несмотря на массивность двери, она довольно легко поворачивается, отворяя вход во внутреннее пространство, но, чтобы войти, приходится согнуться чуть ли не до земли. Шарниры, на которых двигаются двери, изготовлены из камня. Подобные двери с аналогичными механизмами вращения есть в гробницах в Накш-и Рустаме. За дверью идёт низкий извилистый проход, ведущий в склеп. Стены и потолок внутри почти полностью тёмные от дыма светильников, которые несут с собой сотни паломников, посещающих святыню. Среди них много как евреев, так и мусульман, что подтверждают надписи на стенах на двух языках. В самом центре комнаты стоят два саркофага, тесно соприкасающиеся друг с другом, один чуть меньше другого. Верхние плиты покрыты чёрным деревом, они расписаны надписями, посвящёнными Эстер и Мардохею (Ker Porter, Travels, 2. 107, Israel Le'vi, Revue des Etudes Juives, 36. 237-255, Paris, 1898, and by Kaufmann, op. cit. 37. 303-304. Flandin, Voyage en Perse, Moderne, pl. 69).

Рядом лежат пергаментные свитки, исписанные фрагментами из священного писания. Эти листки настолько древни, что рассыпаются прямо в руках, и настолько священны, что не подлежат уничтожению. Пергаментные свитки хранятся здесь, как в еврейской генизе.
Относительно подлинности могилы наука придерживается мнения, что евреи Хамадана являются жертвами благочестивого заблуждения. То, что в гробнице лежат тела именно Эстер и Мордахея (чьи имена высечены на саркофагах) нет никаких документальных исторических доказательств. Однако сами евреи города ни минуты не сомневаются в подлинности и твёрдо верят в святыню, что подтверждается чудесами, совершающимися у гробницы, особенно во время праздника Пурим. Существует поверье, что женщина, пришедшая поклониться гробнице, избавляется от бесплодия (See Sidi of Hamadan, in Revue des Ecoles de l Alliance Israelite, no. 8, pp. 64-68, Paris, 1903).

Для местного населения библейское повествование об Эстер не выдумка, а запись факта, сцен жизни, прошедших в этом городе – летней резиденции царей Персии, где Артаксеркс спасал жизни евреев. В память этого события вырезана надпись на горе Альванд. Причиной несчастий еврейского народа, проживавшего в Персии, стал царедворец Артаксеркса Аман, с его своеволием и боролся царь. Злобный Аман хотел истребить евреев города, начав с впавшего в немилость Мардохея. Эстер, попросила защиты и пощады для своего народа у Артаксеркса, тем самым не дав воплотиться коварным планам Амана, который был повешен по царскому указу. Некоторые историки полагают, что эти события происходили в Сузах, другие отдают предпочтение Хамадану (Esther 7. 10 seq.).

Здесь в Хамадане вспоминаются и другие истории священного писания. Например, в апокрифической книге Товита (Tobit 3. 7; 6. 6; 7. 1; 14. 12, 14. See Moulton, The Iranian Background of Tobit, in the Expository Times, 11. 257-260. Sir Henry Rawlinson, JRAS. 10. 136-137) описывается жизнь Сары, дочери Рагуиловой, жившей в Экбатанах Мидийских. Семерых её мужей погубил Асмодей, только Товий победил Асмодея и женился на Саре. Имя Асмодея, вероятно, происходит от авестийского Аэшма-дэва.
Возможно, эта история уже со временем стала легендой, тогда из более позднего времени вспомним другой рассказ. Антиох Епифан (около 164 г. до н. э.) пришёл в Экбатану после совершенных им бесчинств в Персеполе, и был здесь поражён болезнью, которая привела к смертельному исходу. Болезнь была послана как проклятье Божье, о чём говорится во второй книге Маккавеев 9. 1-3.

Надписи Гяндж Наме

Посещение Хамадана было бы неполным без вида надписей на Гандж Наме, вырезанных Дарием и его сыном Ксерксом на одной из скалистых вершин горы Альванд, расположенной на юго-западе от города. Расстояние от Хамадана можно преодолеть в течение часа на лошадях, но из-за таявшего повсюду снега и растоптанных в грязь дорог мне потребовалось вдвое больше времени, чтобы добраться до места.

Надписи высечены в двух нишах на гранитной скале, на высоте около ста футов над небольшим ручьём, протекающим у самого основания холма. Когда мы подъехали к горе, перед нами открылось живописное место. Солнце ярко освещало нетронутые белые снега, покрывавшие склоны горы, тишина окутывала нас мягким покрывалом, приглашая к душевным раздумьям. Тихо приоткрыв снежные засовы, я принялся карабкаться по склону, это было несложно. Снега было примерно по колено, он простирался до самых надписей и образовал искусственную террасу под более низким краем скалы.

Надписи, обращённые лицом на восток, расположились в прямоугольном углублении размером около пяти футов на восемь с половиной, утопая на расстоянии около фута в скале. Надпись Дария находится в нише слева и немного выше, чем надпись Ксеркса. Обе примерно одинакового размера и пропорции, они были немного разрушены временем, таявшим снегом, каплями дождя, несмотря на то что каркас выемки служит небольшой защитой надписям. Послание Дария пострадало больше всего. Слева направо или с юга на север по надписи проходит трещина шириной почти в пять дюймов, приближаясь к нижнему выступу и уничтожив несколько букв. Когда я приблизился к трещине ближе, то увидел струящийся по ней ручеёк, который медленно, но верно продолжал начавшееся разрушение. В нижней части прямоугольников находятся древние округлые гнёзда-отверстия, которые вероятно были предназначены для укрепления опоры, чтобы поддерживать скульптора, высекавшего надпись по царскому указу.

Надписи Дария и Ксеркса расположены в три колонки на трёх языках: древнеперсидском, новоэламском и нововавилонском. Колонны чётко разделены друг от друга узким пространством, линии букв вырезаны узкими бороздками. Каждый столбец содержит двадцать строк текста. Высота клинописного письма между 6 см. и 7 см. Ширина первого столбца 113 см., второго 77.5 см., и третьего 68 см. Буквы напоминают по форме гвозди, которые можно найти в любой кузнице. Линии букв строгие, ровные, слова прекрасно читаемы, кроме тех немногих мест, которые повреждены трещинами. Содержание надписи намного интереснее, чем высота и ширина букв, её составляющих.

Первое слово в колонке, написанной на персидском языке – Бог. Вот слова, составляющие начало надписи: Baga vazraka Auramazda, hya imam bumim ada, hya avam asmdnam ada и т.д. Что можно перевести следующим образом: «Великий Бог Ахурамазда, кто создал эту землю, кто создал рай, кто создал человека, кто создал мир для человека, который сделал Дария царём-правителем многих. Дарий, Великий царь, царь царей, царь стран, которые имеют много народов, царь Великой земли даже издалека, сын Виштаспы, рода Ахеменидов» (Dar. Alv. 1-20; see Weissbach and Bang, Die Altpersischen Keilinschriften, pp. 46, 64, Leipzig, 1893, p. 6; Spiegel, Die Altpersischen Keilinschriften, pp. 36, 42, Leipzig, 1881). Надпись Ксеркса практически идентична по содержанию, за исключением того, что имя Дария заменяется именем Ксеркса.

Историческая ценность этих клинописей неоценима. Важно также и расшифровать эти письмена. Большую роль в переводе на английский язык сыграл сэр Генри Роулинсон, который проделал огромную работу по исследованию клинописных записей в Персии. Современные учёные сегодня пользуются плодами его труда.
Местные жители со временем утратили знания о содержании древних посланий на горе Альванд и назвали место Гянджи Наме, что дословно означает Книга сокровищ. Даже существует поверье о том, что тот, кто расшифрует надписи, узнает тайну древних сокровищ. Дары давнопрошедших времён оказались бесценны в области истории, открылись возможности восстановления многих событий царства Персидского. Удалось расшифровать многие клинописные надписи на территории Персии и это драгоценный дар прошлого, который удалось сохранить сегодня.

После расшифровки надписей Дария и Ксеркса стала доступна клинопись на скале Бехистун, которая расположена примерно в ста километрах от Хамадана, перевод которой тоже принадлежит господину Генри Роулинсону.
Буквально в ста шагах от Гяндж Наме, справа от горы с видом на овраг, в котором бежит ручей, расположились две рукотворные ниши. Они совершенно гладкие, без следов какой-либо письменности. Возможно, их подготовили для нанесения послания потомкам, но по какой-то причине работа была прекращена. Одно из этих углублений по форме ближе к ромбу, другое к параллелограмму. По размеру эти ниши небольшие, издали напоминают маленькие окна, смотрящие в мир из большой каменной глыбы. Для чего они были предназначены, сегодня мы можем только предполагать.

Примерно в двух милях к югу от Хамадана есть интересный грот, в котором находится необычный «ветряной камень». Он вращается при помощи ветра, молотит зерно и производит муку. Самому мне не довелось увидеть это древнее сооружение, но мне рассказывал о нём господин H. L. Rabino из Керманшаха.
Возвращаясь из Гяндж Наме в Хамадан, не доезжая примерно две мили до города, на высоком холме, я остановился возле руин, которые местные жители называют «Nakarah Khanah», что означает «Место крепости». Древнее строение разрушено основательно и для того, чтобы увидеть ясную картину былой постройки, конечно, хорошо провести археологические раскопки.

Сейчас же можно наблюдать хорошо различимые очертания крепостных стен. По фрагментам оставшихся кирпичей можно восстановить в воображении картинку здания, довольно внушительного, в котором, возможно, жил и властвовал когда-то местный правитель. Далее видны округлые и довольно прочные стены резервуара, сложенного из красного кирпича. К основанию холма ведёт плавный террасный спуск. Напоследок я взглянул с высоты этой возвышенности на расположившийся неподалёку Хамадан, который окружали заснеженные равнины, обещавшие покрыться множеством цветов под тёплыми лучами весеннего солнца. Вспомнился Мусаллах холм, на котором возвышались некогда стены, увенчанные зубцами необыкновенной красоты. Сегодня эти места пустынны и безлюдны.

Продвигаясь дорогой к Хамадану, мы решили остановиться пообедать под ветвями раскидистого сада, его тишина, первозданная весенняя красота, настраивала на созерцание, молчание, воспоминания. Показалось, что мне удалось соприкоснуться с древним временем Персии, через клинописные письмена великих царей. Прошло всего пара миль пути, а лицо прежнего царства неумолимо изменилось, на горизонте показались купола и минареты мусульманской мечети, в городе сегодня почитаются исламские святые, захороненные в храме имамзаде. Новая религия вытеснила древний зороастризм, заняв прочные позиции в современном Иране.
Хамадан с его трёх тысячелетней историей по-прежнему активен, его улицы полны весёлого разноголосья, он всё ещё моложав, хотя и хранит в себе великий дух древности, который позволил когда-то быть ему гордой столицей стародавней Мидии.

«Где мудрость найти нам, седой мудрец?
Чтобы понять нам это время,
Низвергающее основы древних храмов!
Соединяющее вчера и сегодня?
Ведь радость и любовь девы и мужчины
Живы в стенах древнего Хамадана!»

«Проповедь – в камнях»
Как вам это понравится.
Шекспир 2.1.17

бехистунская скала

В Библии есть ссылка на книгу хроник царей Персии и Мидии (Esther 10. 2, cf. 6. 1), написанную на нежном пергаменте, подвластному разрушению неумолимого времени. Современные историки могут восстанавливать нить событий персидских монархов Куруша, Дария, Ксеркса и Артаксеркса не только по сохранившимся пергаментным свиткам. Памятные события, подвиги во времена царствования царей династии Ахеменидов, охватывающие период почти в два века (до н. э. 541-340), начертаны на живом камне в виде клинописи. Эти наскальные письмена бросили вызов разрушениям времени, и сохранились более полно, чем древний пергамент. Многие события прошлого, о которых рассказывают клинописи, были бы похоронены в забвении, если бы не сохранились в камне.

Самая известная клинопись – это надпись царя Дария, вырезанная высоко на склоне скалы Бехистун. Не менее значимы письмена этого же царя на стенах дворца в Персеполе, а также вокруг его могилы в Накш-и Рустаме. В Персеполе сохранились руины колонных залов царского дворца с короткими надписями Ксеркса и Артаксеркса. На гробнице Великого Куруша в Пасаргадах начертаны четыре слова, произнесённые когда-то самим царём. Кроме этого, известны скрижали Дария и Ксеркса на горе Альванд возле Хамадана, о которых я уже рассказывал. Клинописные надписи Ахеменидов найдены в Сузах на юго-западе Персии, в Кермане на юго-востоке Ирана, в Ване в Армении и даже в Суэце в Египте. О расположении надписей, истории их расшифровки, издания текстов и переводов можно прочитать: Rogers, History of Babylonia and Assyria, 1. 1-83, New York, 1901; Booth, Discovery and Decipherment of the Trilingual Inscriptions, London, 1902; Weissbach, Die altpersischen Keilinschriften, in Grundr. iran. Philol. 2. 64-74; Weissbach and Bang, Die altpers. Keilinschr., Leipzig, 1893; Spiegel, Die altpers. Keilinschr., 2d ed., Leipzig, 1881; Tolman, Old Persian Inscriptions, New York, 1893.

В настоящее время мы благодарны любознательным путешественникам, которые нашли сохранившиеся персидские клинописи и оставили записи об этих местах. Самым ранним упоминанием о наскальной надписи в Персии считаются заметки венецианского дипломата и путешественника XV века Иосафата Барбаро. В XVIII веке немецкий учёный Карстен Нибур опубликовал точные копии клинописи Персеполя, предоставив тем самым более широкую возможность европейским учёным основательно изучить древнюю надпись. В целом исследователи согласились, что таинственные письмена обязаны своим происхождением царям династии Ахеменидов.

Первый дешифровщик Гротефенд

Георг Фридрих Гротефенд 1775 - 1854

Немецкий филолог, исследователь древностей Георг Гротефенд первым раскрыл тайну клинописи, именно ему принадлежит честь стать первым дешифровщиком старых персидских надписей. Гротефенд с интересом изучал древние рукописи и письмена различной системы письма, посвящая всё своё время самым трудным и ранее не исследованным древним находкам. О мастерстве его перевода, следующим буква за буквой, знак за знаком можно написать захватывающий роман. В 1802 году внимание немецкого учёного привлекли две небольшие таблицы из Персеполя, и в течение совсем небольшого периода времени он смог найти ключ к переводу написанного на них текста. Надо заметить, что до этого времени древнеперсидские клинописи не входили в круг изучения Гротефенда. Первое на что обратил внимание учёный – это часто повторяемое одно из слов надписи. Он предположил, что это имя одного их великих царей Персии.

Таким образом, с помощью ряда тщательных сравнений и научных выводов, он смог прочитать имена Дария, его отца Виштаспы и сына Ксеркса. Результаты своей исследовательской работы он озвучил перед заседанием Академии наук в Готтенгене 4 сентября 1802 года. Таким образом, немецкий учёный заявил о себе, как о первом дешифровщике древнеперсидской клинописи. Ключ к тайным письменам был найден и открыт для всеобщего доступа. Другие учёные продолжили работу, начатую Гротефендом и сегодня, благодаря их трудам, мы можем перевести все известные наскальные надписи персидских царей. Стали доступны также параллельные версии перевода этих текстов с эламского и вавилонского языков. Здесь уместно назвать имена других исследователей клинописной филологии, если так можно выразиться. К ним принадлежат, например, де Саси, Сен-Мартен, Раск, Бурнов, Лассен, Биир, Жаке, Рич, Вестергаард, Хольцманн, Опперт, Менант, и Шпигель.

Также в этой области работают люди, ещё не получившие мирового признания в настоящее время.
Среди переводчиков персидской клинописи были немцы, французы, датчане, но самым выдающимся был англичанин сэр Генри Кресвик Роулинсон. Его карьера началась в армии простым солдатом в Индии, где он научился бегло говорить на фарси, затем был отправлен на службу в Персию. Там он обнаружил Бехистунскую надпись, которую тщательно скопировал и впоследствии перевёл. Роулинсону принадлежит честь расшифровки наскальных табличек Гяндж Наме в Хамадане (Memoir of Sir Henry Rawlinson, London, 1898, Rogers, History, pp. 63-73, and Booth, Discovery, pp. 102-114).

Гора Бехистун известна со времён античности, но смысл надписи на древних табличках был уже утерян к тому времени. Древнегреческие историки описывают изображение человеческих фигур на неприступном склоне скалы. Диодор Сицилийский сравнивал персидское творение с Семирамидой. Якут аль-Хамави рассказывал о Бехистуне совсем немного, упоминая конный барельеф у основания горы, который в настоящее время практически разрушен. Считается, что изображение лошади принадлежит Парфянской эпохе (около 50 г. до н.э.), (Yakut, pp. 124-125).

Одним из первых европейцев, привлекших внимание к скале Бехистун, был французский путешественник Оттер, это произошло около 1734 года. Примерно через шестьдесят лет после него Жобер и Гарданне предположили, что на барельефе изображены двенадцать христианских апостолов (See Ker Porter, Travels, 2. 154, and Booth, Discovery, pp. 82, 105).

Кер Портер в 1818 году предположил, что на барельефе изображён царь Ассирии Салманасар и два его генерала вместе с пленёнными десятью израильтянами (Ker Porter, Travels, 2. 159-162). Подробно и тщательно никто не исследовал ни изображение, ни надписи, возможно, в связи с тем, что взобраться на отвесную скалу довольно трудно, фотографии не существовало тогда. Копировать можно было, только срисовывая барельеф прямо на высоте. Кер Портер сделал набросок изображения, но до надписи он подняться не смог, говоря об опасности восхождения и большом риске (Ker Porter, Travels, 2. 158).

Немалое достижение Роулинсона

Только Генри Роулинсон совершил подвиг восхождения на скалу Бехистун для точного копирования надписи в 1835 году. В это время Генри был молодым офицером, занятым в подготовке местных новобранцев для армии войска персидского шаха. Он смог расшифровать клинопись в Хамадане и теперь ему представилась отличная возможность изучить скалу Бехистун, получив назначение от шаха в Керманшах, в двадцати милях от которого находилась наскальная клинопись. Во время работы над надписью Гяндж Наме Роулинсон знал, что ключ к клинописи был найден задолго до его времени, и что учёные уже проводили работы над переводом древних персидских текстов. Но из его более поздней переписки с европейскими учёными видно, что он выполнил весь перевод самостоятельно (See Rawlinson The Athenaeum, no. 2976, p. 693, Nov. 8, 1884).

Роулинсон воспользовался удачным служебным направлением и, рискуя жизнью, совершил несколько восхождений на скалу в течение следующих двух лет, 1835-1837, тщательно копируя клинопись. Итогом работы стал перевод первой колонки персидской надписи, которую Генри опубликовал для всеобщей доступности. Почти десять лет спустя, в 1844 году, после участия в афганской войне, ему удалось сделать копию другой колонки на эламском языке.

1847 год – последняя колонка на вавилонском языке была скопирована Роулинсоном с помощью смелого курдского паренька, который осмелился перенести на бумагу загадочные письмена. Рассказ Роулинсона об опасном восхождении юного храбреца можно найти в Archceologia, 34 (1850), pp. 73-75. Об этом также писал в своих мемуарах брат Генри, Джордж Роулинсон (Memoir, p. 156, n. 1). Генри был настолько увлечён работой на Бехистунской надписью, что посвятил этому более десяти лет своей жизни. Приведу его собственную исповедь об этом, опубликованную в The Athenceum, no. 2976, p. 593, Nov. 8, 1884:

«Во время моей службы офицером в Персии, с 1833 по 1839, мои посещения скалы Бехистун были немногочисленны и торопливы. Мне посчастливилось поработать там немного и тяжело, трудности были так велики, что мне удалось скопировать только половину персидского текста. Я даже не говорю об эламской и вавилонской части таблиц. В 1839 году я вынужден был покинуть страну для участия в войне, это был мой долг офицера. По её окончании в 1843 году мне предложили в качестве награды за мои заслуги, высшую политическую работу и гарантированную карьеру в Индии, но я не забыл Бехистун. Скала стала моей мечтой, к которой стремилось всё моё естество. Мне не терпелось вновь приступить к исследованию клинописи и узнать, что же таит в себе вавилонская тайна.

К удивлению своих друзей, я отказался от открывающейся блестящей перспективы в Индии и избрал путь возвращения к тому, что в Багдаде называлось «изгнание». В течение двенадцати утомительных лет, прерванных лишь одним кратким визитом в Англию, я вновь встал на путь тяжёлого труда в изнурительном климате, отрезанный от всего общества, скупо снабжённый удобствами цивилизации. Фактически, совершая строгую аскезу, я стремился к открытию тайны великого литературного исторического послания. В течение этого испытательного срока дважды в 1844 и 1871 годах я вновь посетил скалу Бехистун, проехав 1000 миль для этой цели и выплатив свыше 1000 риалов из собственных средств на расходы необходимые для экспедиций.

Я не буду много говорить об опасности или трудностях восхождения на скалу и достижения верхней части скульптур, которые находятся на высоте около 500 футов над равниной. Не думая о риске для жизни и возможности просто поломать руки и ноги, я старательно срисовывал клинопись. Надо сказать, что французские путешественники Косте и Фландин, снабжённые правительством необходимым оборудованием для восхождения на скалу и копирования надписи вернулись обратно, объявив скульптуры абсолютно недоступными. Могу добавить, что хотя есть ещё многое, что нужно скопировать, перепроверить, уточнить, я не слышал, ни про одного путешественника, который смог бы выполнить восхождение с периода моего последнего визита на скалу Бехистун».

Много говорить о значении работы Роулинсона, думаю, нет никакой необходимости, ценность вклада Генри хорошо известна всем учёным (Journal of the Royal Asiatic Society, 10. 1-349, London, 1847). Копия была сделана более полувека назад, и не было никакой возможности проверить её точность, так как он был единственным, кто изучал клинопись вживую.
Соответственно, одной из целей моего путешествия было восхождение на скалу Бехистун собственными силами и изучение некоторых из спорных отрывков в клинописном тексте.

Прежде чем говорить о содержании надписей, возможно, стоит дать некоторое представление о барельефах, которые высечены над ними на поверхности более двадцати футов в длину и более десяти футов в высоту, и рассказать, чьё изображение древний скульптор увековечил в камне. Центральная фигура композиции – величественный царь Дарий, возвышающийся над всеми остальными людьми. В левой руке он держит лук, правую поднял, произнося смертный приговор над поверженным врагом.

Перед ним стоят девять пленников со связанными руками и верёвкой вокруг шеи. Над головой каждого из них и на тунике третьего осуждённого высечены имена мятежников с описанием цели восстаний и места, где они начинались и следующие за ними сражения с лже- претендентами на персидский трон. Имена некоторых врагов Дария известны из других источников, например, Надинтабария, или Надинту-Бел из Вавилона или человек по имени Скунх, изображённый в остроконечной шапке последним из пленников. Суровый монарх попирает ногой одного из мятежников, который умоляет о пощаде с поднятыми вверх руками. Это поверженный мидийский маг Гаумата, известный также под именем Смердиса, он узурпировал власть в Персии после смерти Камбиса, назвавшись братом умершего царя, но был разоблачён и убит шестью верными сторонниками Дария. Так гласит надпись на скале, об этом же рассказывает и Геродот.

Прямо за спиной царя стоят его знаменосец Гаубрува и оруженосец Аспаханах, известные также из греческих источников как Гобриас и Аспатины (see Justi, Iranisches Namenbuch, pp. 46, 111; Bartholomae, Air. Wb. pp. 217, 482. Cf. also Andreas, in Verhandl. 13. Internat. Orientalisten-Kongr.p. 97, Leiden, 1904).
Над головой царя возвышается крылатая фигура Бога Ахура Мазды, который вручает Дарию кольцо – символ всевластия и независимости, благословляя владыку в знак одобрения его деяний (See Grundr. iran. Philol. 2. 631). Этот скульптурный барельеф показывает влияние ассиро-вавилонского искусства, все фигуры вырезаны с очень крепким и сильным торсом, похожи на изображения в Персеполе. Скульптура Дария по размеру превышает пленников, которые на фоне царя кажутся карликами. Таблицы с персидской надписью расположены сразу ниже скульптурной группы, в каждой из них идёт ссылка на барельеф. Эламская версия вырезана около уступа на левой стороне ниже персидских табличек и чрезвычайно труднодоступна. Вавилонские надписи разместились справа. Дополнительные надписи высечены вокруг барельефов и на табличках.

Пять персидских табличек освещают краткую историю основных событий, сопровождающих Дария на пути восхождения на престол правления и первые годы царствования. Это примерно четыреста тонких красивых линий клинописного текста на полированных табличках, дополненных эламским и вавилонским переводами. Дарий говорит о том, что власть ему была «дарована милостью Ахура Мазды», рассказывает о битвах, в которых он воевал, об одержанных победах, о том, сколько восстаний ему пришлось сокрушить, расширяя границы своего царства и управляя своей Великой империей.

Язык изложения родственен авестийскому, его стиль показывает ассиро-вавилонское влияние (See Gray, Stylistic Parallels between the Assyro-Bab. and OP. Inscr. in Am. Journ. Semit. Lang. 17. 151-159, and my article, Persian Literature, in Progress, 2. 35-55, Chicago, 1896). Он характеризуется достоинством и простотой, которые подходят для такой записи, несмотря на неизбежное разрушение наскальной надписи, и тенденции к повторению, что свойственно восточному общению. «Я Дарий, Великий царь, царь царей, царь великодержавный, сын Виштаспы, Ахеменид» - такими словами начинается рассказ, затем повествуется о праве наследия Дария на престол, потом перечисляются страны, которые он завоевал и присоединил к Великой Персидской империи.

Далее идёт речь об узурпации и свержении мага Гауматы, о котором уже упоминалось выше. Освещение каждой новой темы начинается со слов: «Так говорит царь Дарий», что придаёт тексту определённое достоинство и церемонный стиль. Верность зороастризму просматривается по тому, с какой благодарностью восхваляется имя Ахура Мазды. Особенно ярко и образно, со всем достоинством слова веры в силу верховного зороастрийского божества звучат в четвёртой табличке, перевод которой я хочу здесь привести, чтобы читатель смог сам убедиться в возвышенности древнеперсидского стиля:

Bh. 4. 33-36. «Так говорит царь Дарий: эти страны, которые стали мятежными пошли путём лжи. Ложь сделала их мятежными, это обманутый народ. Но Ахура Махда протянул этим народам мою руку помощи».

Слово Друдж (ложь, обман) олицетворяется в персидских надписях с образом христианского сатаны, демоном, исчадием ада (see my article in JAOS. 21. 170).

36-40. "Так говорит царь Дарий: ты, который будет царём в грядущих временах, будь постоянно настороже против лжи. Пусть на лжеца падёт кара, возмездие тому, кто лжец. Произведи расправу над лжецом, если ты считаешь, что «моя страна должна накрепко утвердиться».

40-45. «Так говорит царь Дарий: то, что я сделал, я сделал по милости Ахура Мазды. Ты, кто в будущем прочитает эту надпись, да сделаешь то, что сделал я. Я говорю со всей силой правды, не принимай мои слова за ложь. Так говорит царь Дарий: Ахура Мазда выступает моим свидетелем. Свидетелем того, что это правда, а не ложь; я сделал это для всеобщего блага».

45-50. «Так говорит Дарий царь: милостью Ахура Мазды есть ещё много прочего, что сделано мной, что не написано в этой надписи; не написано, дабы то, что я сделал, может показаться преувеличенным для того, кто будет читать эти строки в грядущем будущем. Эта надпись, возможно, и не покажется ему истинной и может показаться ложной…». (Откровенное простодушие этого утверждения восхищает).

52-59. «Так говорит царь Дарий: пусть то, что у меня есть, да явится тебе истинным, как оно есть; а потому не скрывай его. Если ты не скроешь этого указа, донесёшь его до народа, пусть Ахура Мазда будет другом тебе, и пусть твоё семя умножится, и пусть ты проживешь долго. Так говорит царь Дарий: если ты скроешь этот указ и не расскажешь о нём народу, пусть Ахура Мазда покарает тебя, и да прервётся твой род, пусть не будет у тебя потомства».

59-64. «Так говорит Дарий царь: то, что я сделал, я сделал по милости Ахура Мазды. Ахура Мазда и другие боги, которые есть, даровали мне помощь. Ахура Мазда и другие боги одарили своей помощью, потому что я был ни враждебный, ни лжец, ни преступник, ни я, ни моя семья и со всей прямотой я вынес решение».

Надписи Ксеркса и следующего за ним Артаксеркса едва ли больше по размеру, чем малые скрижали царя Дария, содержание их идентично по форме, и каждая соответствует событиям своего времени. Они имеют большое историческое и филологическое значение, а также интересны с точки зрения религии, потому что надписи Артаксеркса II и III признают Митру и Анахиту наряду с Ахура Маздой. В клинописях Дария о них не упоминается ни слова.

Однако Ахура Мазда по-прежнему является «Верховным главой духовного мира в надписях всех царей. Великий бог Ахура Мазда, величайший из богов, тот, кто сотворил эту землю, кто сотворил небеса, кто сотворил человека, кто сотворил Мир для человека, тот, кто сделал Ксеркса (или Артаксеркса) царём» (о сотворении Мира see JAOS. 21. 166 and cf. Isaiah 45. 7). Язык и стиль изложения в надписях царей, следующих за Дарием, уже не так горд, церемониален, чувствуется оттенок упадка, увядания былого величия.
Мне хочется обратить внимание ещё на одну небольшую надпись Дария, ранее хорошо известную.

Она сохранилась в деревне Механ, расположенной недалеко от города Керман в усыпальнице Ниматулла Вали, основателя суфийского ордена Ниматуллахи, братства дервишей. О том, как этот небольшой камень с надписью царя Дария оказался здесь в этих местах ничего не известно. Клинопись нанесена на три грани маленькой четырехугольной пирамиды из тёмного камня, которая составляет около 4 дюймов в высоту и 3,5 дюйма у основания. Размер камня чуть больше фотографии, на которой он изображён. Содержание восьми строк идентично другим надписям Дария, вот о чём там сообщается:

«Я Дарий, Великий царь, царь царей, царь народов, царь этой земли, сын Виштаспы, рода Ахеменидов».
Тоже самое, говорится в эламском и вавилонском вариантах (see Weissbach and Bang, Altpers. Keilinschr. pp. 7, 38, and Gobineau, Traite, 1. 323 seq.; also, Bartold, Historico-geographical Account of Iran, pp. 94-95 (in Russian), St. Petersburg, 1903).

В заключение можно сказать, что, в целом история расшифровки клинописных записей является одной из наиболее поучительных и интересных глав в филологических исследованиях. Достижения Гротефенда и его преемников, по моему мнению, следует причислить к знаменательным достижениям девятнадцатого века. Будем надеяться, что пожелания царя Дария I, о которых он говорит в своих письменах, воплотятся в жизнь, его древняя клинопись сохранится на долгие времена во имя Ахура Мазды, для людей, дела которых свершаются с благословения Ахура Мазды.

Я подробно опишу дом и город,
И как я начал своё приближение
К этому месту на высокой скале,
Выше которого нет в Испании,
Но ввысь я поднимался с огоромной болью.

Чосер. «Дом Славы», 3. 23-28.

Пасхальный понедельник, 13 апреля 1903 года, останется для меня незабываемой датой в календаре, потому что в то утро, после четырёх дней пути на лошадях из Хамадана, я впервые подъехал к горе Бехистун и увидел своими глазами великую надпись царя Дария. Прежде чем приблизиться к огромной скале, я наблюдал её издали за много миль. Наши лошади неторопливо подступали к историческому месту. Обозревая с большого расстояния легендарную скалу, мои глаза торопливо искали клинопись великого царя, но вновь и вновь ошибались. Наконец, оказавшись с Бехистун совсем рядом, я трепетно прикоснулся к холодному камню. Его огромная скалистая масса возвышалась над моей головой на высоту около семисот футов. Мы совершили ошибку, подъехав к скале совершенно с другой стороны, где надпись была не видна. Нужно было подойти с северо-востока, и тогда за углом открывались древняя скульптура и клинопись во всём своём великолепии.
Это было незадолго до полудня, или, если быть более точным, 11.25 утра, когда мой караван остановился у подножия Бехистун. Высоко на сером камне проступали скульптурные изображения, которые местные жители называют «Девять дервишей».

Первые впечатления от Бехистун

Всё, что я читал об этой исторической скале, всё, что я слышал, думал и представлял о ней не идёт ни в какое сравнение с тем, что я увидел, почувствовал, ощутил, прикоснувшись к её строгим холодным откосам. Войдя в её мрачную тень, встав у её величественных ног, я ощутил присутствие могучего исполина, мрачно возвышающегося надо мной, стремящегося скрыть свою гордую главу в сизых облаках. Бесчисленные птицы парили рядом с гордым титаном, зависая в том месте, где были высечены надписи, словно хотели прочитать их и рассказать о них людям.

На высоте более трёхсот футов возвышался барельеф великого царя Дария. У его ног лежал поверженный маг Гаумата, узурпировавший трон после смерти Камбиза. Перед царём стоял ряд пленённых врагов, над головой каждого из них слабо различались таблицы с ложными притязаниями на престол Дария. Правда, буквы было не разобрать на таком расстоянии. Но я по памяти мог воспроизвести историю каждого из этих мятежников и ярко нарисовать в своём воображении картины пыток и мучительной смерти, которые пришлось принять им по велению царя Великой Империи.

Из описаний, которые я читал, или, возможно, картины, которые я рисовал в своих фантазиях, немного не совпадали с действительностью. Мне всегда казалось, что надписи и скульптуры были вырезаны ближе к середине горы, чей общий контур простирается с северо-востока на юго-запад. Но на самом деле барельеф оказался высечен высоко над крутым ущельем или скалистым оврагом, нанося глубокую рану холодному каменному взору скалы.

Величественность скалы Бехитун

Прежде чем продолжить описание наскального изображения вернусь к средней части горного исполина и пристальней изучу его внешний вид. Что сразу бросается в глаза, так это огромное пространство, вырезанное посередине скалы, ровное, гладкое без надписей и изображений.
Даже Керр Портер в своём описании, кажется, уделил меньше внимания, чем заслуживает эта великолепная tabula rasa. Это огромное пространство похожее на стену невозможно обойти своим вниманием (See Ker Porter, Travels, 2. 149-162). Посвятив часть дня изучению этой «стены», я уверился в том, что она была подготовлена рукою мастера для написания какого-то важного исторического события. Пустое пространство простиралось в длину почти на пятьсот футов и более ста футов в высоту.

Оно хорошо подходило для нанесения клинописи о многозначительных фактах правления легендарных царей Персии, достойных того, чтобы их смогли прочитать потомки. Идея о том, что здесь проходила простая горная разработка скальной породы не имеет под собой никакой достоверной почвы, особенно при внимательном изучении очевидной конструкции. Две ступени выступа, одна немного выше другой, вырезанные в скале по обе стороны гигантского экрана для обеспечения более близкого доступа к его середине. Сверху, нависающая каменная порода образует ещё одну ступень, а терраса из земли и камня создаёт свободный подход снизу. Такова общая схема огромной рукотворной площадки на скале у самой земли.

М. де Морган (Mission Scientifique, 4. 286-289) дал подробное описание вероятного способа, которым огромная поверхность была подготовлена камнерезами, и рассказывает, как могли быть сделаны отметки на камнях, которые были сброшены. Он считает, что поверхность была готова для надписи, «которая, возможно, должна была рассказать обо всех важных фактах персидской истории» (op. cit. p. 287).
Господин Э. Л. Митфорд писал сорок лет назад в 1884 году о том, что он полагает, что это свободное пространство было спроектировано «по-видимому, для задней стены какого-то огромного здания» и добавляет: «единственной скульптурой на откосе была одинокая женская маска». Я осмотрел с полным вниманием всю поверхность, но не обнаружил никаких изображений, если маска где-то смогла сохраниться, то я не смог найти никаких её следов. На камнях, которые повсюду разбросаны недалеко от скалы, я обнаружил изображение каких-то символов. Эти надписи вовсе не являются древней клинописью, в этом я совершенно уверен.

Вопросы возникают у каждого, кто видит перед собой пустое пространство: «Когда и кем была подготовлена такая площадка, и для чего, с какой целью, и почему на ней нет следа ни одной клинописной буквы древнего летописца?»
Местные жители говорят, что «это работа Фархада». Такой романтический ответ понравится каждому читателю Низами (прим. переводчика: поэму о Фархаде и Ширин написал Алишер Навои). Вспоминая трагическую историю любви Фархада и луноликой Ширин, здесь рядом с холодной гигантской скалой Бехистун, будто слышишь сквозь века мощные удары кирки исполина Фархада и видишь, как разлетаются огромные куски в разные стороны от гранитной скалы под его титаническими ударами.

Знаток классики вспомнит Диодора Сицилийского, который рассказывает о посещении скалы Бехистун ассирийской царицей Семирамидой. Она расположилась рядом со скалой и построила там райский уголок, увековечив клинописью это событие на склоне горы. Цитату древнегреческого историка, жившего в первом веке до христианской эры, стоит привести полностью для более яркого представления этого неординарного исторического происшествия:

«Когда царица Семирамида положила конец своим трудам, она была помолвлена, она отправилась в Мидию с большой военной силой. Остановившись возле горы под названием Багистанус, расположила свой лагерь на короткий отдых, затем разбила сад двенадцати стадий в окружности на огромной равнине, по которой протекала река, снабжающая водой всю обрабатываемую площадь вокруг. Гора Багистанус посвящена Зевсу. На стороне сада её отвесные скалы тянулись ввысь на высоту семнадцати стадий. Вершину достичь невозможно. На нижней части скалы по приказу царицы был вырезан её собственный образ с сотней копьеносцев, стоящих вокруг. Барельеф был подписан сирийской надписью и гласил: «царица Семирамида взошла от равнины к самой вершине скалы, насыпав земляной курган. Землю принесли в мешках караваны вьючных животных, которые следовали за царицей» (Diodorus Siculus, Hist. Lib. 2. 13).

Утверждение, что высота Бехистун «семнадцать стадий», т.е. более 10000 футов сильно преувеличено, с этим согласились историки, следующие за Диодором Сицилийским (tr. Booth, 1. 110, G. Rawlinson, Five Great Monarchies, 3. 31, n. 18. Yakut, p. 125). Достижение пика горы тоже возможно, хотя взбираться придётся высоко, с преодолением трудностей.

То, что в этом отрывке идёт повествование о скале Бехистун, не подлежит сомнению. Вопрос состоит только в том, применима ли история Диодора к пустому наскальному пространству или к известным скульптурам и надписи Дария. Сложность применения исторического наследия Диодора Сицилийского в том, что тщательнейший осмотр огромного экрана, оставленного на скале временем прошлого, не выявил ни малейшего следа клинописи или букв сирийского алфавита, которые когда-либо могли быть здесь вписаны. Я изучал колоссальное пространство с большим вниманием, призвав на помощь своего слугу, который не без интереса отнёсся к моему расследованию. Я не смог убедить себя в том, что эта часть скалы в далёком прошлом подверглась гравировке. Не было даже следов того, что надпись и изображение Семирамиды были уничтожены или стёрты.

Если кто-то склонен теоретизировать и строить причудливые гипотезы на хлипких основаниях, то легко можно было бы предположить, что пустое пространство было подготовлено по приказу царя Дария для увековечивания более поздних событиий из истории царствования самодержца. Например, поход против Греции, поражение в битве при Марафоне, неудача в Афинах, восстание в Египте, но внезапная смерть изменила планы наследника Дария, который оставил пустую страницу на скале, чтобы безмолвно свидетельствовать о триумфе Эллады и начале гибели Великой Персидской империи.

Но это просто мои догадки и фантазии, с помощью которых я пытаюсь найти ответ на вопрос: для чего Дарию нужно было это огромное пустое пространство на одной из лучшей стороне скалы. Всё, что можно с полной уверенностью сказать – это то, что подготовлена площадка в глубокой древности, это не современная работа каменотёсов.

Теперь можно перейти к рассмотрению известного барельефа и клинописных табличек, обсудить которые хочется с присущей учёному обстоятельностью. Древняя летопись Дария расположена далеко на северо-востоке, в четырёхстах или пятистах шагах от центра скалы, на высоте примерно триста футов от подножия скалы. Если стоять внизу и рассматривать изображения просто подняв голову, то хорошо можно увидеть весь общий вид надписей, фигуру Дария, двух его визирей и десять пленённых мятежников. Легко понять, почему местные жители считают последних «Девятью дервишами». Поверженную фигуру Гауматы с его простирающимися вверх руками не так легко различить на расстоянии, зато хорошо просматривается последний в цепи пленников образ Скунха в высокой скифской шапке. Я склонен согласиться с мнением о том, что его фигура была добавлена несколько позже создания всего барельефа.

При внимательном просмотре гладкого пространства и вырезанных надписей, я смог разглядеть расположенную ниже скульптуры клинопись. Я заранее уже знал, что в центре располагается древнеперсидское полотно, слева от него через узкую полосу новоэламское, а справа нововавилонское. Также различаемы надписи выше над изображением людей и сверху справа. Между надписями проходили узкие полосы сероватого цвета, по которым вода стекала вниз, годами подтачивая и размывая древние письмена, оставляя за собой ровные, гладкие следы. Вода сочилась и сейчас перед моими глазами из верхней части таблиц, струясь тонкими ручейками по лицу Бехистун.

Опасное восхождение

Выступ в нижней части скалы перекрывал обозрение части текста на староперсидском языке, было понятно, что даже с помощью подзорной трубы мне не рассмотреть и не скопировать эту часть не получится никаким образом. Нужно было как-то подобраться поближе. Предстояло преодолеть огромные валуны и обломки упавшей скалы, что затрудняло и без того нелёгкое восхождение к вершине ущелья, к месту расположения надписей и наскального изображения. Скала образует угол, сворачивая от надписи Дария на восток. Эта сторона скалы настолько изрезана и крута, что может бросить вызов самым смелым мечтам альпиниста, пожелавшего взобраться на неё с целью фотографирования древней клинописи. Местные жители считают эту сторону Бехистун неприступной.

Передо мной со всей необратимостью встал вопрос о том, как преодолеть препятствия, выросшие на моём пути, как достичь надписи для их дальнейшего копирования.
Персидские друзья предложили мне иной путь, не подъёма, а спуска с высоты, сверху подготавливались закреплённые канаты, по которым нужно спускаться вниз. Ранее я слышал о таком методе лазания по скалам, который использовался с целью исследования птичьих гнёзд. Взглянув на отвесные стороны скалы, я решил, что именно таким образом можно попробовать решить задачу, которую мне хотелось решить во что бы то ни стало. И подготовка началась. Прежде всего, в ближайшем караван-сарае пришлось поискать добровольцев, готовых на рискованное восхождение. Нашлось пять крепких телом и духом мужчин.

Чуть позже к ним присоединился шестой смельчак по имени Кули, который хорошо знал скалу и готов был стать проводником, разыскивающим более безопасные тропинки. Вскоре процессия с верёвками и лестницами отправилась к наводящей ужас пропасти. Лестницы оказались малопригодны, зато персидские верёвки из козьего волоса не знали никакой конкуренции, поскольку они обладают превосходным качеством. Как показало моё пока ещё недолгое путешествие, шнуры, которыми крепят багаж к лошадям и верблюдам в караване, дополненные шпагатами, снабжённые направляющими петлями обладают замечательной прочностью. Персы знают, как предохранить груз от скольжения и накрепко закрепить его в долгую дорогу. С их канатами можно смело и уверенно совершать восхождение любой сложности.

Итак, мы были готовы преодолевать трудности предстоящего пути. Но тут возник протест против моих сапог, с которым я был полностью согласен, как ранее показывал опыт хождения по скользким камням, в сапогах я подвергал себя большому риску. Счастливая замена была быстро найдена. Один из персов поделился местными туфлями, очень напоминающими американские теннисные тапочки, но более грубой работы, хотя не менее удобные. Наконец, все были готовы. Увлекательное восхождение началось.

Через довольно небольшой промежуток времени первая огромная расселина была преодолена. Ценой этого «приятного» путешествия была разорванная по краям одежда и разбитые в кровь руки. Одежда постоянно цеплялась за острые края скалы, а руки ранили прочные канаты и колючие кусты, внезапно возникающие на пути восхождения и неприятно преграждающие дорогу. Впереди ждал последний рывок, мы стояли высоко на краю уступа, размытого весенними водами. Откуда-то сбоку прозвучали успокаивающие слова гида: «Всё очень хорошо, не стоит бояться, опасность осталась позади».

Я думал о том, что этот миг нелегко будет забыть. Буду всегда помнить, как стоял на узком выступе скалы рядом с надписями, смотря на великолепный вид, открывающийся на равнину, лежащую далеко внизу; прислушивался к тихому журчанию ручья, мирно струящемуся у подножия, пытаясь осознать и оценить труд Роулинсона. Я с интересом обнаружил его имя, которое он вырезал на камне на несколько сантиметров ниже древней надписи, сделав себя известным современному миру. Думаю, что, проделав такую сложную работу, как Роулинсон, он имел полное право на изображение нескольких слов рядом с древней надписью: «H. C. Rawlinson, 1844».
По словам Роулинсона «восхождение на скалу, для того чтобы посмотреть на древнюю надпись в непосредственной близости – это подвиг для любого человека, решившего совершить этот шаг».

Достижение высокого уступа

Находясь около надписей в первый день своего восхождения, необходимо было привыкнуть к головокружительной высоте, поэтому я направил всё своё внимание на изучение общего состояния наскального изображения. Я вносил пометки, дотошно исследуя каждую фигуру барельефа, которые снизу скрывал от просмотра небольшой выступ скалы; измерял высоту и ширину клинописных букв и самих таблиц. Четыре столбца древнеперсидской надписи имеют ширину около шести футов.

Мне было интересно измерить точные размеры таблиц в метрах: первый столбец получился 1,9 м, второй – 1,94 м, третий приблизительно 1,95 м, и четвёртый – 1, 94 м. тоже приблизительно. Пятую колонку мне не удалось измерить, так как к ней было сложно подобраться. К надписи на новоэламском (скифском или медийском) языке, расположенной слева от персидских скрижалей меня проводил Кули, мой самый надёжный проводник, правда, запросил при этом цену в пять раз превышающую обычную среднюю. Вавилонская клинопись расположилась в самом недоступном месте, высоко слева на нависающем уступе. Её обнаружил и скопировал сам Роулинсон, потому что все проводники до него потерпели неудачу. Только он и один отчаянный мальчонка курд по-национальности с большим трудом, тесно прижавшись к отвесной скале, смогли справиться с рискованной задачей, сделав заветную копию (See H. C. Rawlinson, Archceologia, 34. 73-75, and G. Rawlinson, Memoir of Sir Henry Rowlinson, pp. 156-157, London, 1898).

Глядя на огромную массу скальной породы, невольно задаёшься вопросом, как смог смелый мальчишка справиться с такой сложной задачей и совершить свой подвиг несмотря на юный возраст. Возможно, он ещё и сегодня жив, хорошо бы встретиться с ним и послушать его рассказ о давнем восхождении. Я опрашивал местных жителей в надежде, что кто-нибудь вспомнит Роулинсона и его походы на скале Бехистун, но тщетно. Только несколько позже мне сообщили, что проводник Генри несколько лет назад скончался в Хамадане.
Изучение старых персидских табличек вскоре показало, что надпись сильно пострадала со времен Роулинсона.

Уже упоминалось разрушительное влияние воды, которая повсюду струилась сквозь маленькие и большие трещины, размывая медленно и неумолимо такие ценные для нас сегодня следы истории. Несколько фотографий, которые удалось сделать в течение недельного изучения древнего наследия, показали, что теряет человечество день за днём. Каждый день подробного исследования деталей наскального изображения приносил доказательства новых потерь для истории, вводя в горькое уныние и гнетущую тоску. Хочу заметить, что после некоторого времени работы над надписью глаза привыкают замечать каждую деталь и, ежедневно практикуясь, можно восстановить утерянные чёрточки букв путём тщательного изучения углублений, оставленных тяжёлым ударом стамески гравёра при резьбе текста.

Голову гвоздеобразных букв (письмена на скале, пожалуй, больше похожи на гвоздики для подков, чем на небольшие клинья) всё ещё можно различить на размытом водой камне, она осталась в виде маленькой точки. Знание клинописной письменности позволяет объединить эти еле заметные следы в единые образы букв и слов, которые сохраняют общий смысл сказанного в древнем тексте. Роулинсону было легче копировать и переводить клинопись, так как в его время на скале было меньше повреждений, буквы были более легко определяемы и читаемы.

В отличие от пострадавших мест, где вода не смогла нанести вред тексту и повредить скальную поверхность, сохранившиеся части выглядели прекрасно. Здесь вместо своеобразных тусклых серо-стальных полос, уцелел красивый коричневый цвет надписи такой же совершенный, как при камнерезе Дария, который будто на минуту отложил молоток в сторону. Ни одна гранитная табличка в Центральном парке или на Трафальгарской площади не может быть совершеннее. Было интересно сравнивать буквы Бехистунской надписи с более крупным изображением текста Дария и Ксеркса на Гяндж Наме, которые я осматривал в Хамадане всего неделю назад. На горе Альванд расстояние между линиями букв – 4 см, высота каждой буквы в среднем почти 3 см.

На Бехистуне, где была необходима экономия пространства из-за надписи большого объёма высота букв всего около 1,5 см, а расстояние между ними чуть больше 1,5 см. Коричневое покрытие табличек выделяет каждую букву на общем фоне, создавая более чёткое, более выразительное и яркое изображение, но, увы, это покрытие не защищало от разрушающего действия внешних вод. Я не смог найти следы цементных «хлопьев», о которых писал Генри Роулинсон. По его словам, они рассыпаны на узком выступе, сохраняя каменную поверхность от разрушения (Rawlinson in JRAS. 10. 193.). Это может быть ещё одним из доказательств того, что скала пострадала со времен Роулинсона. Остаётся надеяться на то, что М. де Морган сделает слепки всей надписи. Я узнал, что он взял на себя такую миссию и намерен воплотить задуманное.

Копирование и фотографирование

Моя попытка начать копировать текст оказалась сначала неудачной, одной из причин был ветер, продолжавшийся в течение четырёх дней, его сильные порывы мешали твёрдо держаться на уступе скалы. Я упорно ждал лучшей погоды, но не прекращал ежедневные восхождения, пытаясь снова и снова победить ветер. Для этого требовались спортивные навыки, определённая смелость и упорство в достижении цели. Всего этого у меня было не занимать, но сильнейшие порывы воздуха на высоте стремились снести с ног и я снова принимал решение ждать, ждать хорошей погоды. Уходило время, деньги тоже таяли, накалялись нервы, а желанная работа так и оставалась на мёртвой точке, но спешить было просто невозможно. В последний день моего пребывания на скале, после всего того, что я смог скопировать в этих трудных условиях, я решил воспользоваться лестницей, чтобы попытаться сфотографировать верхнюю часть надписи. Но мои проводники решительно воспротивились такому безумству, шквалы ветра не давали устойчивости и я бессильно опустил руки, понимая, что больше не смогу сюда подняться, так как на утро должен был вернуться в Хамадан.
Подводя итоги проделанной мною работы, я был рад обнаружить, что при всех препятствиях, мне всё-таки удалось скопировать большинство сомнительных мест древней клинописи и доказать точность копий, которые сделал Роулинсон.

В архиве моих фотографий сегодня есть две-три, которые были сделаны поспешно, без установки хорошего фокуса и света. Мне пришлось буквально висеть над пропастью, поддерживаемый проводниками, но отказаться от возможности получить такой интересный материал я не мог даже при грозящей опасности сорваться. Я почему-то был уверен в благоприятном исходе и рискнул. Пусть качество этих фотографий желает лучшего, но они есть. Однако, большинство времени было потрачено на копирование, сопоставление или проверку показаний на самой скале, не прибегая к моему фотографическому аппарату.

Ещё интересной деталью восхождения было то, что на скале не осталось ни одного следа предыдущих подъёмов, ни Генри Роулинсона, ни его помощников, ни каких-либо других последователей или учёных до роулинского времени. Если здесь и создавались какие-то ступеньки, подпорки, или другие укрепления, то сегодня скала чиста, как во времена гравёров Дария.

Спуск с вершины узкого выступа скалы всегда казался более сложным, чем подъём на него. После многочасового пребывания на тесном уступе, мышцы затекали, появлялась некоторая неуверенность в коленях, поэтому, когда ноги достигали твёрдой земной поверхности, на душе становилось радостно, спокойно, возвращалось долгожданное чувство безопасности. Снимались все страховочные верёвки, предостерегающие от любого неосторожного шага и движения на высоте. Последний день работы над копированием надписи остался позади, а впереди ждала не менее интересная работа по проверке полученного материала и восстановление утраченных деталей.

Разбор клинописного текста

Bh. 1.47, ayasata: чтение каждой буквы вполне понятно.
Bh. 1.51, paranaman: чтение абсолютно конкретно.
Bh. 1.55, patiyavahyaiy: на моей фотографии видно сочетание букв: hy. Но в слове avasya другое сочетание: sy.
Bh. 1.65, vithabaisha: это слово оказалось самым сложным в установлении истины.

Две далее следующие фразы: caris gaithamca maniyamca to tyadis gaumata hya даны одинаково и у Спигеля, и у Вайсбаха, и у Бэнга. Буквы g и u в имени Gaumata повреждены в надписи; буква у в слоге hya прописана нечётко, неразборчиво из-за дефекта на поверхности скалы. Вопрос возникает в связи с обсуждаемым словом: vithabaisha начиная с самой первой буквы v. Последний слог в наскальной надписи сильно повреждён, но опираясь на мои заметки, можно с уверенностью принять две буквы после слога bais. Последнюю букву я отметил: «по-видимому а». Сначала я записал, что буква читается неразборчиво, но затем добавил: «вероятно с».

По-крайней мере мои заметки созвучны с выводами Г. Роулинсона, который пишет: «сомнительно в отношении с». Интересно, что моя фотография первой части слова vithabaisha показывает, что либо до, либо после букв th стоит i. Этот вопрос важен для будущих ссылок, направления обсуждений и составления справочных материалов. Помню полемику по поводу слога в журналах в самое последнее время, например, Gray, JAGS. 23. 56-60. Обсуждалось буквосочетание: abi- и aba- в слове abicaris. К сожалению, по возвращению в Америку, я не опубликовал сразу свой специальный меморандум, оставил все материалы до выхода в свет всей книги. Надо сказать, что мои наработки по фотографиям и копиям соответствует работе Г. Роулинсона, а также Вайсбаха и Бэнга. Если бы был повод к составлению других вариаций при исследовании мною наскальной надписи, то я бы непременно включил подобную работу в данную книгу.

Вh. 1.66. мои заметки и фотографические снимки этой части текста показали, что здесь идёт полное соответствие широко принятому переводу и воспроизведению букв. Возможно, исключение составят с в слове parsamca и окончание этого слова mada (mca). Но это вопрос второстепенной важности, он ведёт к незначительным изменениям и не меняет смысл слова. Мои фотографии также помогли уточнить некоторые мелкие детали в разделе 11.65-70. Жаль, что мне не удалось сделать больше фотографического материала, из-за неблагоприятных погодных условий.

Bh. 1. 86, mayakauva (?) Первая буква этого слова очень неопределённа, но заметки, которые я делал к этому в два различных дня, похоже, подтверждают точность начального m. Мои примечания к первому слогу этого слова говорят в пользу того, что он больше похож на maya. Я дважды копировал клинописные знаки и составил специальный комментарий о том, что расстояние между m? и y слишком мало. Мой рисунок в карандаше подтверждает нечёткое изображение m. По нему видно мелкие точки, но разглядеть их можно с большим трудом, зато расстояние между буквами хорошо измеряемо. Второй карандашный рисунок также не выявил бесспорность начальной буквы m.

Вернувшись в Америку, я сравнил свои исследования с поисками Г. Роулинсона. В JRAS. 10, р. 14 он говорит, что «расстояние между буквами m и k достаточно для двух букв», но в более позднем издании уже утверждает, что в слове ma-kauwas в это спорное пространство может вписаться только один символ (JRAS. 12, p.2, примечание, cf. Bartholomae, IF, 12.132). Это позднее замечание Роулинсона будет с дотошной тщательностью согласовано с моими собственными независимыми наблюдениями. Что касается буквы у, которая признаётся Вайсбахом и Бэнгом как сомнительная, я настаиваю на правоте своих исследований. Оба моих карандашных наброска клинописи наличие этой буквы подтверждают, несомненно.

Последняя часть рассматриваемого слова -kauva, совершенно ясна, это бесспорно доказывают мои заметки и зарисовки.
Единственное авестийское слово, которое могу припомнить и которое похоже на наше спорное mayakauva это maekaintis, Ys. 38. 3; что в переводе означает «вьючное животное». Посоветовавшись с профессором Фердинандом Джусти, сейчас я склонился к мнению, что это слово должно читаться как maskahuva и в своих публикациях в IF. Anzeiger, 17. 125, and Foy, KZ. 37. 553, описываю уже новое прочтение. Так же нет уверенности в правильности чтения и воспроизведения двух слов: adam caram, стоящих перед этим обсуждаемым словом.

Bh. 1. 86, aniyam usabarim, изучение и повторная проверка этих слов доказывает достоверность и правильность написания. Ранее вызывавшая сомнение букву у, на моих копиях можно разобрать достаточно хорошо, ибо я изучил её с двух разных ракурсов и теперь совершенно уверен в её написании. Букву s я тоже определил очень точно, хотя, например, у Фоя (KZ. 35. 36) она потеряна. Окончание второго слова –barim, изображено на скале превосходно. Однако Фой пишет, что начало слова надо читать как: us[tr]a, поскольку слово стоит в конце строки, ссылаясь на изначальную ошибку камнереза. Но данное мнение вызывает во мне значительные сомнения. Вообще это слово вызвало немало дискуссий, поэтому я воздержусь от дальнейших обсуждений такого спорного вопроса.

Чтение первой таблицы

Bh. 1. 87 aniyahya asam [..]anayam: хотя первое слово сильно повреждено, но оно легко восстановляемо. Во втором слове хорошо сохранились буквы asm, Шпигель и Коссович складывают эти буквы в слово tasma. К их мнению присоединяется и Фридрих Миллер (WZKM. 1. 222; 11. 253). Вайсбах и Бэнг читают только две буквы as, отбрасывая букву m. Хотя их путь исследования и начинался правильно, но привёл к результату, от которого лучше отказаться (Gray, AJP. 21. 21). Так как m хорошо различима на наскальной табличке, рядом стоит обыкновенная s, начальная а прописана довольно чётко. Мои заметки в тетради подтверждают простое чтение и ясное написание этого слова. Поэтому считаю дискуссию по данному слову можно считать законченной. Нахожу, что моё наблюдение подтверждают исследования Г. Роулинсона, который читал asm . . . anayam, но упустил из внимания разделительное слово [..], и, следовательно, озвучил слово с ошибкой.

Единственной трудностью на сегодня остаётся прочтение этого разделительного слова из-за незначительных повреждений на скале. Над каждой клинописной буквой разбираемого слова anayama я написал в своей записной книжке «ок», т.е. «хорошо». А над разделительным словом у меня записано «чрезвычайно сомнительно» и «это вряд ли возможно прочитать», потому что камень размыт водой. Далее я предложил ещё одно возможное чтение слова: [up]anayam or [uz]anayam. Но такое предположительное восстановление довольно неопределённо, хотя я старательно осматривал повреждённую поверхность камня снова и снова. Какими бы ни были новые предлагаемые версии чтения, я бы возможно остановился на таком переводе фразы aniyahya asam upanayam: лошади, отдыхающие после сражения.

Данная интерпретация, судя по всему, соответствует тексту на новоэламском языке, cf. Weissbach, Achamenideninschriften Zweiter Art, pp. 63, 64, and Foy, KZ. 37. 554. Господа Кинг и Томпсон из Британского музея, недавно написали мне (13 июня 1905), что они также читали asam: «лошади», и они предполагают, что franayam: «я вёл вперёд».

Bh. 1. 88. avada, avam. Шпигель, Коссовский, Вайсбах, Бэнг читают avada неправильно. И это несмотря на то, что Шпигель в Keilintchriften, 2d ed. p. 11, n. 88 признаёт авторитет Г. Роулинсона и соглашается с его публикацией в JRAS. 12. p. II. На скале в этом контексте, думаю, написано avam, хотя avadа часто встречается и в других надписях. Буква m прописана ясно, что подтверждается моими заметками и зарисовками клинописных символов. Буква v не совсем понятна, но её можно по точкам и оставшимся коротким линиям воссоздать. Относительно начального а нет абсолютно никаких сомнений. Г. Роулинсон в JRAS. 10. 211, etc. изначально читает вполне корректно, как avam karam: «этой армии», так же, как и в Bh 2. 20, 25, 41, 46, etc. Не было повода сомневаться в том, что оба слова начинаются одинаковым слогом ava.
Bh. 1. 92-96. В слове nadintabaira (1.92) очень хорошо прописана буква t, поэтому дискуссия по этому вопросу может считаться решённой. Ниже я сделал дополнительную заметку о том, что выражение aisa hada (1.93) записано правильно. О слове akuma (1.96) пометил, что хоть скала и немного повреждена в этом месте, но клинопись всё ещё разборчиво читается. Есть свидетельства, что скала испорчена здесь ещё со времён Г. Роулинсона.

Bh. 2. 59-61. Здесь три строчки совпадают с данными Роулинсона и Шпигеля. С пробелом, обозначенным Вайсбахом и Бэнгом, не соглашусь: па . . avam karam (2.61). Видимо опечатка в их публикации ввела в заблуждение Бартоломае IF.12.135. В печатном издании две точки, думаю, поставлены совершенно случайно, ошибочно. Поэтому читать следует: mana avam kаram, как у Шпигеля. Это замечание относится, следовательно, к изданию Вайсбаха и Бэнга.

Bh. 2.61. [..]ravaaharahayaa первые две буквы сильно повреждены, но третья r, может быть восстановлена по трём оставшимся точкам или отверстиям на скале и глубокой линии клинописной буквы, хотя эту букву тоже задело крылом разрушения. Когда непосредственно работаешь с наскальным текстом, то появляется навык видения тончайших деталей, и ты уже с уверенностью понимаешь, что за слово здесь начертано.
Bh. 2.75. (cf. 2. 89). utasai[y] [casma] avajam и т. д., начало фразы слабо прописано, немного нечётко, тем не менее, по оставшимся точкам и чёрточкам можно при желании понять слово. О том, как восстанавливается слово с нарастанием практики работы непосредственно с наскальной клинописью, я уже говорил выше. Практическое уничтоженное природой слово casma или caxsma, не дало никаких новых результатов и осталось по-прежнему неразборчивым в обоих случаях: 2.75 и 2.89. Господа Кинг и Томпсон пишут мне, что они читают ucsam avajam, with ucsa, приводя аналогию со словом aksa и переводя его как «глаз». Мне кажется, что для подобного утверждения есть фонетические «запреты», но я проверял всё очень тщательно и написал asam, сравнивая с авестийским as. Я не упустил из виду замечания Bartholomae, Air. Wb. p. 229; Foy, KZ. 37. 554-555.

В 2.75 я просто набросал несколько строк о сохранившемся фрагменте средней буквы. Я отметил, что она похоже на h, чем на s, но сходство между ними в написании клинописных символов легко приводит в заблуждение. Конечно, для casma подходит смысловой перевод «глаз», потому что во времена царя Дария были наказания в виде лишения глаза, одного или сразу двух. О таких жестоких расправах ещё и сегодня сохранились предания в отдалённых уголках Персии. Например, Ландор в Across Coveted Lands, 2. 191, рассказывает о том, как пленника лишали глаз с помощью раскалённого железа прямо во время вечернего праздничного торжества. Это последнее замечание может бросить некоторый дополнительный свет на значение слова avajam (2. 75). Чтение этого слова не вызывает сомнений. Также хорошо читаемо слово duvarayamaiy, но слова basta adariy сегодня не разборчивы, хотя Г. Роулинсон отмечал их очевидность, но с тех времён вода и ветер оставили свои беспощадные следы. Просто в качестве заметки стоит добавить, что последние два слова этой строки haruvasim k\ara (2.75) находятся в отличном состоянии.

Bh. 3. 87-91: часть времени было потрачено в попытке увидеть что-то новое, что возможно рассмотреть из немного повреждённых клинописных черт третьей колонки, но действие воды было настолько сильным, что со времени исследования Г. Роулинсона почти полностью исчезли два последних слова в нижней части таблицы. Мои заметки показывают, что от букв ар в слове [uzmay] apatiy остались лишь слабые намёки, хотя последняя часть слова в полном порядке. k в слове akariyantam по всей вероятности правильно прописано, я пометил в тетради, что читается здесь k, но эта буква сильно повреждена.

Bh. 4. 46: что касается первых трёх слов xsaya\thiya vasna aura[mazdaha], на скале я смог разобрать слабые остатки слова mazada – имя верховного божества. В четвертом слове, как и Роулинсон, я смог прочитать только последнюю часть – maiy. Так что есть ещё возможность воплотить в жизнь гипотезу и догадку Грея JAOS. 23. 62, который предполагал первую часть слова как ava или avat. Предположение Грея хорошо вписывается как в повреждённое расстояние, так и в смысл всего предложения. Слово aniyasciy в своих заметках я обозначил «o.k.», т.е. «всё в порядке».

Bh. 4. 49: avah\ya paruv thada первые два слова написаны чётко и ясно, но глагол в плохом состоянии. Впрочем, его первый слог я тоже отметил «o.k.», со вторым я не смог ничего сделать.
Bh. 4. 50: maniy[ataiy], несмотря на синтаксические основания в пользу сослагательного наклонения, мы должны принять короткий звук а, исходя из наскальной клинописи. На полях моей тетради отчетливо записано: "нет места для долго a; то, что осталось от t, следует непосредственно после у"(Cf. also Foy, KZ. 37. 488, note).

Bh. 4. 51: paruva xsаyad[iyа] аtа аha, первые два слова на камне прописаны совершенного ясно. Третье слово повреждено почти через каждый клинописный знак. Я читаю его как ata, не соглашаясь с версией Вайсбаха и Бэнга. Роулинсон, следуя последним находкам, читает последнюю букву как а, в то время как я отчётливо разобрал ata, как указал выше. Вайсбах и Бэнг сделали следующее предположение: [yat]a, проведя с эламским словом kus. Что касается следующего слова, то я отметил: «aha написано на камне ясно, не вызывая вопросов». Слова avaisam и astiy читаются хорошо, но naiy между ними не очень ясно прописано, поэтому у меня написано в тетради: «о.k., неописуемо».

Bh. 4. 58: dаraya [vaus xsаya] thiya nuram. Имя царя Дария повреждено, видимо, несколько больше, чем во времена Роулинсона, но это дело десятое. Более важным являются мои заметки об отсутствии пробела в слове nuram, где я очертил круг вокруг помеченных мною точек. Вайсбах и Бэнг в своём издании указали, что пробела здесь не должно быть и пояснили: «в пустом пространстве должно быть вставлено слово-разделитель; слово nuram следует за словом-разделителем [xsaya] thiya. Исходя из этого версия Фоя о слове ada становится излишней (KZ. 35. 34, n. 1).

Bh. 4. 64: na\iy zurakara aha[m], второй слог слова naiy сильно повреждён, но смысл предложения в целом понятен. Изучая слово zaurakara, я впервые пометил: «не совсем ясно, так как каменная поверхность несколько подпорчена. Но в целом выглядит неплохо. При повторном рассмотрении клинописи на следующий день я добавил, что предыдущие показания подтверждены. Просмотрев отчёт Роулинсона, я снова вынужден был заметить, что со времени его исследования скалы шестьдесят лет назад, она немного, но пострадала от воды, холода и солнца. Слово aha[m] я пометил «правильно», к слову aha в моей копии добавлено «возможно, верно», но в конце слова ясно видно букву m. Эти мои изыскания совпадают с выводами в других печатных изданиях.

Bh. 4. 64: [naiy adam na] imaiy tauma, слова, заключённые в скобки, я обозначил как «абсолютно неразборчиво для меня». Но в последний день при ярком солнечном свете я исправил своё замечание на: «мне кажется, что хорошо видно а и остатки верхней клинописной черты буквы d, вместе с фрагментом горизонтальной черты и шляпки «гвоздика» буквы m». Следовательно, это подтверждает точность воспроизведения слова [adam]. Относительно первой буквы i в слове [no] imaiy – записано «правильно» в моей записной книжке при незначительном повреждении скалы. В слове tauma нет никаких сомнений, его чтение такое же, как и во всех текстах.
Следующие три слова потребовали долгого и трудного изучения, о них я расскажу в следующем разделе.

UPARI ARSHTAM

Bh. 4. 64: upariy ab(r) аstain upariy. Я провел большую часть двух моих последних дней в изучении этого отрывка. Именно эта часть текста была одним из стимулов для меня, чтобы подняться на Бехистун. Думаю, что эта фраза раскрывает выбор Дария зороастрийской религии, как государственной веры Ахеменидских царей. Об этом я говорил в JAOS. 21. 169, 172-175. Я возвращался снова и снова, изучал каждое слово при разном освещении, набрасывал их и делал зарисовки, насколько позволяла повреждённая наскальная поверхность. Я старался обращаться с камнем осторожно и бережно, боялся каким-то образом повредить его.

Первое слово upariy сильно повреждено и трудно читаемо, но в последний день мне повезло с ярким солнечным светом, так что я мог рассмотреть его замечательно и сравнить его снова и снова с аналогичным словом в конце строки. Я отчётливо понял, что это upariy (с начальной u), а не apariy, как предполагал Фой в KZ. 35. 45, n. 1; 37. 502, где он обсуждает эламскую версию текста. Первое слово upariy остаётся у Фоя неизменяемым, как и у Роулинсона. Результаты моих исследований мне понравились, особенно по второму upariy. В моей тетради над буквами u, p, y у меня помечено «всё правильно». А вот ниже над словом pari я пометил «сильно повреждено». Но на второй день моих исследований этого слова солнце позволило изменить пометку на «всё хорошо». Таким образом, второе upariy такое же, как и у Роулинсона.

Больше всего меня интересовало слово, расположенное между двумя upariy. Для меня была загадка как пишется это слово abistam, abastam, или arstam, как утверждал Фой. Об этих моих сомнениях и исследованиях я подробно написал в JAOS. 21. 169, 172-175. С большим вниманием и тщательностью я изучал сначала каждую букву, возвращаясь к ним снова и снова, стараясь прийти к какому-то единому мнению, проверяя себя, делая новые зарисовки и заметки. Во-первых, я пришёл к выводу, что в слове нет никакого i, поэтому такое прочтение как abistam должно быть отброшено. Таким образом, остаются две версии abastam и arstam по гипотезе Фоя. Выбор между b или r, остальные буквы, как показывают мои заметки, читаются ясно. Эти клинописные буквы отличаются одной только небольшой горизонтальной чертой. Должен отметить, что на Бехистун эта спорная черта очень слабо прописана, но следы от неё ещё видны в середине буквы.

Это особенно заметно на фотографиях, которые я сделал на выступе скалы и привёз с собой. Поэтому с уверенностью утверждаю, что эта черта более или менее заметна, вода повредила эту букву хорошо, всё слово тоже заметно нарушено, трещин нет, но стёртость, сглаженность букв наблюдается. При рассмотрении фотографий может возникнуть чувство неуверенности, можно подумать, что это просто точка или случайное своеобразное коричневое пятно на пористом камне. Но каждый раз, возвращаясь к этому вопросу снова и снова, я приходил к выводу, что Фой может быть и прав, утверждая, что это буква r, а не b. Я внимательно изучил другие места на скале, в которых есть повреждение буквы r, поэтому уверенно пришёл к выводу, что это слово «arasataama, т.е. arstam для arstatam».

Таким образом, перевод будет звучать: «Процветание, честность, нравственность». Фоя я от всей души поздравил с проницательной догадкой. О грамматическом образовании слова можно посмотреть: Foy, KZ. 37. 503. Кинг и Томпсон также читают это слово как arstam, об этом они писали мне в письме 15 июня 1905 года. В тоже время, я думаю, что нужно быть осторожным в дальнейших догадках. Дни, проведенные на выступе скалы Бехистун, сделали меня более консервативным, чем обычно, и в случаях сомнения я решил полагаться на исследования Роулинсона, пока все наскальные надписи не будут изучены до основательного окончания.

Что касается начала следующей строки, которая по-разному читается mam naiy, или ayam naiy, и т.д. Признаюсь, что когда я впервые прочитал фрагмент второго слова, то согласился с его прочтением, как naiy, что и записал в свою записную книжку. Но повторное изучение повреждённого участка текста при хорошей солнечной погоде показало, что ayam naiy больше похоже на окончание длинного слова -haiy или -jaiy, я пометил его «ясно». Позже я добавил еще раз: «это не похоже на naiy», и пришёл к тому, что передо мной возникла некая неопределённость.

По возвращении в Америку, получив доступ к исследованиям клинописи Роулинсона, мне было интересно узнать, что у него тоже есть haiy и он тоже предполагал, что это окончание какого-то длинного слова: ya…tahaiya. Однако в его более поздних редакциях (JRAS.12. p. viii, приложение) идёт другая интерпретация uparaiya maama naiya, уже со словом mam, с данным прочтением работал Шпигель и другие редакторы. Всё, что могу сказать по этому поводу, так это то, что эламская версия, безусловно, выступает за чтение второго слова как naiy, поскольку у него есть обычная отрицательная частица inne: «нет». Эта версия на эламском языке может служить некой консультацией к нашим затруднениям.

Окончание четвёртой колонки

Bh. 4. 65: sakaurim и т. д. Шпигель и Коссовский частично следуют за Роулинсоном: upariy\mam naiy sakaurim … huvatam zura akunavam. Oppert, Le Peuple et la Langue des Medes, p. 183. пишет: «upariyayam naiy uvаrim naiy druvaсtam zaura akunavam». Fr. Miiller, WZKM. 1. 60, читает, «aparijdа\jаma naij sakaurim [naij a] huwatam zaura akunawam». Вейсбах и Бэнг излагают свою версию: «upariy ayam naiy sakaurim [naiy] ... huvatam zura akunavam» (Бэнг IF. 8. 292). Фой в KZ. 35. 45, сначала предложил свою поправку к тексту, т.е. он улучшил слово «apariyayam» и изменил «sakaurim» в «hukarim», и «huvatam» в «duuskaram». Затем Бартоломае предложил радикальную гипотезу (IF. 12. 130): «naiy ahurim naiy duruvantam». Наконец, Фой (КЗ. 37. 557) «перевернул землю» и предложил новое толкование: «dasurim . . . [ai] nahuvantam».

Могу лишь добавить, что в отношении sakaurim предложения по изменению текста могут быть практически оставлены. На скале ясно прописано sakaurai (?) ma. Относительно первых трёх букв s, а, k сомнений нет, повторное изучение этого слова доказало это бесповоротно. r очень непонятно, но множество точек оставшихся на месте поврежденных клинописных букв позволяют думать о том, что это всё-таки r. То же самое относится и к i, которая выглядит как a, но повреждённые остатки указывают на i. Последняя буква m отмечена в моих заметках утверждением «очень непонятно, но оставшиеся следы не противоречат написанию m». Моё третье исследование наскальной надписи принесло уверенность, что это буква m. Я добавил ещё замечание, что буква повредилась ещё больше со времени работы Г. Роулинсона на Бехистуне.
Bh. 4. 65: n[aiy]. В этом слове, которое стоит после sakaurim, первая буква n восстановлена по остаточным точечным следам. Cнова эламская версия наскальной клинописи придаёт уверенность в принятом решении.

Bh. 4. 65: [..] uvatam(?). Это долго и много обсуждаемое слово, ранее читалось как… huvatam и т. п., сегодня я собрал новый материал. Текст, конечно, сильно повреждён, но каждая буква этого слова разборчива, только последняя буква m в плохом состоянии. Изучая первую часть слова, я заметил, что вместо буквы h, как принято считать, у нас есть другая буква, символ, который больше похож на s. Присмотревшись поближе и более дотошно, стало вполне понятно, что это буква s. Но, возможно, это и n или r, написание двух этих клинописных символов похоже, но чтение затруднено тем, что их горизонтальные линии несколько испорчены. Однако набросок, сделанный в моих заметках, подтверждает чтение буквы как n. Дальнейшее обследование поврежденных частей доказало очевидность m.

Даже если моё чтение будет правильным, у меня нет этимологии, чтобы предложить объяснение написания этого слова. Свои сомнения, подозрения и мысли на эту тему я опубликовал в JAOS. 24. 24. Всегда помню о том, что эламская версия — это как лакмусовая бумага и никогда не упускал из виду различные гипотезы учёных, о которых я упоминал в своём параграфе о слове sakaurim, обсуждаемом выше.
Bh. 4. 65: zura akunavam, и.д. Каждая буква в словах разборчиво читается, тоже самое относится и к следующему за этой фразой слову.

Bh. 4. 66: vi[i]thiya прочитано правильно, хотя буква v сильно повреждена, но я пометил своей меткой «правильно» и «трудно быть уверенным окончательно», финальный мой вывод «вероятно правильно».
Bh. 4. 68: hya aparam ahy и т.д. эти первые три слова строки выветрены и искорёжены, но в тексте они даны правильно. То же самое можно сказать о слове martiya. Что касается слова draujana, то о нём я записал: «повреждено водой, но верно». Относительно слова [a]tar[ta] – внутренние буквы повреждены настолько сильно, что практически неразборчивы.

Bh. 4. 69: ahat\iy avaiy mа daustа avaiy. Первое и третье слова читаются хорошо, второе слово avaiy сильно повреждено и трудно разбираемо. Последние несколько букв слова dausta едва, едва проступают, но понять, что там написано ещё можно. Второе слово avaiy неразборчиво. Длинное слово ahifrastadiy я пометил в своей тетради «правильно, но трудно читаемо». Другое слово parsa сейчас почти неразборчиво.
Bh. 4. 71, 73: vikanahy, правильней с буквой k, а не s.
Bh. 4. 76: avataiy auramazda. Первое слово сохранилось, но читается с большим трудом. Второе - имя верховного божества. Вейсбах и Бэнг читают имя как mazanam; Опперт сделал своё предположение: vazrakam (Foy, KZ. 35. 47; 37. 558). Я надписал пометку: «неразборчиво».

Bh. 4. 77: vikanah[i]dis. k прописано ясно, i пропущена на скале.
Наступило время, когда солнце сказало мне: поднимайся на скалу в последний раз и снова возвращайся в Хамадан. Я продолжил своё путешествие в Южную Персию, хотя мне очень не хотелось уходить с Бехистуна. Но пора было ехать, впереди меня ждали Исфахан, Персеполь и Шираз, встреча с коренными зороастрийцами в их исторической столице Йазде, оттуда у меня был план посетить Мерв, Бухару и Самарканд. Достигнув равнины ещё раз, появилась возможность призвать жителей, населяющих местность вблизи скалы Бехистун, к сбору пожертвований на сохранение своей знаменитой надписи. Я рассказал им о божественных благословениях, которые царь Дарий призвал на всех, кто передаст своим потомкам знания об этой надписи и будет её оберегать от разрушений. И о том, что царь обещал проклятия тем, кто будет намеренно ломать бехистунские надписи.

Скульптура парфянского царя Готарза

Готарз I (царь парфян: Gōtarz, древнегреческий: γωτάρηης Gōtarzēs) был правителем части Парфянской империи от CA. 91 до н. э.-87 до н. э.

Не могу покинуть Бехистунскую долину без рассказа об осмотре повреждённого барельефа парфянского царя на панно, расположившегося у подножия холма, справа от Бехистунской скалы. В некоторых местах барельеф практически уничтожен, но мы знаем, что он представляет собой триумф парфянского царя Готарза I (около 46-51 до н.э.) над своим соперником Митридатом II. Митридат тоже был парфянином, но воспитывался он у римского императора Клавдия, который в своё время предпринял неудачную попытку, чтобы получить персидскую корону. На барельефе надписи: Митридат Персидский… Готарз сатрап сатрапов (т.е. царь царей), сын Гева. Но сейчас от имён царей почти ничего не осталось. Отчётливо видно имя ГОТАПZНО на греческом языке, которое можно всё ещё можно прочитать.

Большая часть скульптуры была разрушена около ста лет назад любопытствующими вандалами. Персидский повелитель Шейх Али Хан Занганах посвятил надпись на барельефе династии Аршакидов, расположив её в центре скульптуры, выполнены письмена на арабском языке. Текст сообщает о пожертвовании шейха на поддержание двух деревень и караван-сарая, расположенных в долине недалеко от Бехистунской скалы. Наши современники могут только сожалеть о том, что от этого исторического сооружения не осталось почти ничего, особенно горько осознавать, что разрушения произошли от рук человеческих, а не по причине природных дождей и ветров. Хорошее изображение арочной панели можно увидеть в книге Кер Портера, Travels 2. 151; «Записки о шейхе Али Занганахе» (2. 85-86).

Стихии ветра и воды тоже внесли со временем свой вклад в уничтожение барельефа, который был вырезан довольно грубо, нет в нём никакого европейского изящества и утончённости. Сейчас резьба сильно обветренна и стёрта, но всё еще можно различить две человеческие фигуры героических размеров с плохо просматриваемыми чертами лица. Рядом с ними расположились две маленькие конные фигуры воинов, каждый из них вооружён копьем, один преследует другого; над головой последнего плывет ангел, держа гирлянду победы. Изображение этого барельефа есть: Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. plates 16, 19. Этот наскальный рисунок символизирует борьбу между Митридатом и Готарзом, но их фигуры сохранились очень плохо, я мог бы зарисовать скульптурные изображения, но для этого нужен был хороший солнечный свет. Об истории парфянского Готарза и данного барельефа можно прочитать: Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 504-505, также смотрите: Rawlinson, Sixth Oriental Monarchy, pp. 249-261.

Если стоять у основания этого барельефа и посмотреть в направлении села Бехистун, то можно ясно увидеть на скале очертания древнего строения. Местные жители называют это местом Хосрова (G-ah-i Kei Khosru). Возможно это следы дворца Сасанидского царя, стоявшего во времена правления царя Кей Хосрова, который любил эти места и проводил здесь много времени. Коренные жители помнят и почитают его имя и сегодня.

Скульптурная композиция у каменного валуна

Есть ещё одна древняя реликвия в Бехистуне, которой хотелось бы уделить немного внимания читателя. О ней незаслуженно не упоминается ни в одной известной мне книге, хотя она хорошо известно всем персам. Когда я спросил своих гидов: «Есть ли ещё какие-либо рисунки или надписи, кроме тех, который я уже осмотрел?» Они мне рассказали о большом скульптурном монументе, возвышающемся на большом валуне с правой стороны горы, на которой вырезан барельеф Готарза. Мы проехали в указанном направлении, пришпоривая коней, затем взобрались вверх по небольшому склону к месту, где стоял огромный каменный валун около двадцати футов в окружности и десяти в высоту, окружённый с трёх сторон фигурами в натуральную величину. Для фотографии время было позднее, начинало смеркаться. Но я отчаиваться не стал и набросал несколько зарисовок, сопровождая их подробными заметками.

Средняя фигура представляла собой бородатого человека с пышными усами и кучерявой шевелюрой, на которой была наброшена закруглённая шапка. Верхние одежды в обтяжку, на тунике нет украшений, на талии широкий пояс, горло обхватывает колье, руки украшены кольцами. В левой руке чаша, правая рука вытянута над невысокой колонной, которая может быть алтарем для огня или на ней находится какой-то предмет, который я не смог разобрать, но он, видимо, связан с подношением, с жертвой. Ноги очень толстые, вероятно это такие широкие штаны. Внешне фигура напоминает жреца-мага, который проводит молитвенный обряд, хотя это утверждение может быть оспорено. Надо сказать, что фигура не обладает ничем, что бы могло причислить её к воину, либо к царственной особе.

Вторая фигура стоит с правой стороны каменного валуна. Лицо её полное, круглое, похоже, что без бороды, напоминает женщину или юного мальчика. На шее фигуры широкое колье, браслет на левой руке, который хорошо виден, на правой руке его нет. Ноги похожи на первую скульптуру, такие же толстые, левая нога изображена в движении, как бы делает шаг вперёд.

Третья фигура расположилась с левой стороны валуна, ближе к центральной фигуре. Лицо обрамлено тощей бородкой, левая рука не видна, в правой – какой-то нечёткий, загадочный предмет. На ногах низкие сапожки похожие на обувь на барельефе в Персеполе. Поза вполне реалистична, с точки зрения искусства фигуры сделаны грубо, тяжеловесно, хотя и очень впечатляюще. Полнота ног каждой из них поражает и напоминает мне барельефы над надписями Дария, которые я подробно изучил, а также некоторые из ахеменидских скульптур в Персеполе. Но нет никаких свидетельств, что широкие брюки и округлые шапки принадлежат периоду Сасанидов. Считаю, что эти скульптуры должны быть отнесены к периоду Ахеменидов и ни какому-либо другому.

Время, посвящённое изучению Бехистунской надписи, было на исходе, и я был вынужден покинуть здешние места. Моё сердце с тоской сжималось от мысли, что при наличии большего времени, можно было бы более детально и подробно изучить знаменитые наскальные письмена. При осознании того, что я смог способствовать лучшему знанию надписи Дария, мою душу переполнило ощущение бесконечного счастья, вдохновляя надеждой возможность снова побывать здесь и завершить исследование спорных частей исторической клинописи.

"Недалеко от Керманшаха, между Хамаданом и Холваном,
находится замок Ширин. Имя Ширин на персидском языке
означает "милая", и она была любимой рабыней царя Парвиза".
Якут, Majma al-Buldan, s.v. Kirmasin.

В день моего отъезда сквозь рассветный туман скалы горы Бехистун выглядели тёмными и мрачными. Впереди меня ждала дорога на Керманшах, в окрестностях которого стоит прекрасная вилла Так-е Бостан. Это место знаменито удивительным архитектурным садом, раскинувшим свои скульптурные древности для обозрения любым путешественником со времён империи Сасанидов на протяжении уже почти тринадцати веков. Я так много слышал об превосходных скульптурах, что решил в первую очередь посетить Так-е Бостан, а уже оттуда направиться в Керманшах.

Дорога пролегала через холмистую равнину, ограниченную с севера горным хребтом Кух Паро, который тянется от Бехистуна до Так-е Бостана, а на юге большой грядой, простирающейся от Керманшаха до Луристана. Этот тракт страны - один из богатейших пастбищных угодий Персии, которые на весь мир славятся прекрасными лошадьми. Дарий называет свою страну землёй «хороших лошадей» в своей надписи. Рядом с дорогой протекает река Гамасиаб, она струится вдоль Бехистун, впадает в реку Карасу недалеко от Керманшаха и теряется в череде широких и необъятных лугов. Кочевые племена Персии разбивают свои чёрные палатки на долгие стоянки, достигая этот плодородный край. Они пасут здесь свои отары, образуя из своих палаток целые деревни. Наш небольшой караван быстрым шагом ехал под палящими лучами весеннего солнца. Мы преодолели дорогу в двадцать миль довольно быстро и вскоре достигли Так-е Бостан, открыв для себя барельефы со сценами событий, прошедшие целые тысячелетия назад. Изваяния Дария и резьба парфянского Готарза уступили место барельефам сасанидских царей и ахеменидской клинописи, преобразованной в скорописные пехлевийские лигатуры среднеперсидского периода.

Так-е Бостан лежит примерно в четырёх милях к северо-востоку от Керманшаха и теперь входит в состав богатого Персидского государства. Здесь проживал Хаджи ага Хасан Вакил ад-Даула представитель государства Британии в Керманшахе. Люди, сегодня здесь живущие, уже забыли, что в древние времена эти земли выбрали для проживания сасанидские цари. Его положение, безусловно, восхитительно. Земли лежат у основания горного хребта, который тянется от самого Бехистуна, здесь протекает широкая река, обильно снабжающая водой в жаркое время года, помогая людям озеленять садами этот чудесный уголок. Богатые земли долины сопутствовали процветанию империи Сасанидов.

Сад сасанидских царей

Местные крестьяне произносят название как Так-е Бостон, так и Тагх-Бостон или Тавоустан, что означает «Арка сада». Это произошло благодаря арочным нишам, высеченным в скальном основании горы. Место часто называют Тахт-и Бостан – «Трон сада», возможно это название произошло от вида каменного уступа, вырезанного высоко в скале над арками и расположенного напротив отвесной скалы примерно в ста шагах. Арабский географ ибн Ростах (950 до н.э.) насчитал около 250 шагов и рассказал об этом в своей Kitab al-A'lak an-Nafisah (ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 7. 166).

В прежние времена это место иногда называли в народе Shabdiz, в честь статуи лошади Хосрова. Иногда всплывает другое название: Kasr-i Shirin – «Замок Ширин» по имени любимой Парвиза. Прежнее название мы знаем из источника тысячелетней давности от ибн Ростаха и Аль-Хамадхани (Ibn Rostah, ed. De Goeje, 7. 166, and Al-Hama-dhani, ed. De Goeje, 5. 214-215 (Shabdiz) and 5. 211 (Kasr-i Shirin)).
Якут говорит об этом месте как о «Замке Ширин» два века спустя. Он рассказывает об остатках множества портиков, прекрасных залов, павильонов, больших сводчатых арок, высоких террас, садов и парков, которые превосходили по великолепию даже красоту своего царского основателя (Yakut, p. 448; cf. also pp. 438). Название Kasr-I Shirin относится всё-таки к большой массе руин, расположенной примерно в восьмидесяти милях к западу от Керманшаха, недалеко от турецкой границы.

Парк Так-е Бостан окружает стена, и когда проходишь сквозь разрушенные врата, то оказываешься прямо на краю миниатюрного озера, диаметром около двадцати метров. Озеро питает водой небольшая речушка, протекающая сквозь массивную скалу. Из озера тянутся несколько каналов, по которым течёт вода, используемая для орошения окрестных земель. Вокруг озера раскинули свои ветви тенистые ивы, у кромки воды и вблизи каналов можно увидеть фрагменты колонн из белого мрамора и разрушенные скульптуры времён Сасанидов (прекрасные иллюстрации можно увидеть у Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. plates 1-14, 17, 172).

На краю водоёма, в точке, где воды расходятся по каналам, стоит довольно современное двухэтажное здание Вакил ад-Даул. Этого домика не видно на рисунках Керра Портера, которые он сделал почти столетие назад (Ker Porter, Travels, 2. 169, p. 61). И на его эскизах водохранилище не было полным (Voyage en Perse, Ancienne, 1. pi. 3).

Ранняя весна окрасила деревья в молодой зелёный цвет, на фоне чистого, ясного, голубого небосвода проступал контур скалистых утёсов. Этот живописный уголок напомнил мне чем-то солнечный уют небольшой итальянской виллы. Но настроение омрачалось при мысли о том, что вся эта красота была какая-то бесхозная, заброшенная, никто не поддерживал разрушающиеся от времени и непогоды исторические барельефы. Наверняка в засушливое лето вода в озере мельчает или пересыхает вовсе, трава вокруг желтеет, а палящие лучи безжалостного солнца опаляют нежную зелень ив. Для посетителей Так-е Бостана наиболее интересной особенностью является коллекция сасанидских барельефов - скульптурные композиции в двух больших гротах, высеченные на склоне скалы, на панели, расположенной в нижней части поверхности.

Эти скульптуры, возможно, лучшие, дошедшие до нас, образцы Сасанидского искусства, они отражают римское влияние византийского периода, с возможным следом греческого искусства благодаря завоеванию Александра Македонского (See Justi, Empire of the Persians, p. 258; de Morgan, Mission Scientifique, 4. 309, 333). Существует три отдельные группы барельефов, я буду описывать их в порядке расположения и вероятной временной последовательности. Начну с той композиции, что на панели у основания скалы, затем перейду к двум статуям в небольшом гроте, и заключу скульптурами в большой сводчатой нише.

Четыре фигуры барельефа

Первая группа барельефов, состоящая из четырёх фигур, предположительно самая старая, хотя в этом нет полной уверенности. Она представляет собой композицию, вырезанную на гладкой поверхности скалы рядом с виллой, и охватывает пространство около восемнадцати футов на десять. Особый интерес представляет группа людей, расположенная в крайнем левом углу, думаю одна из фигур – это пророк древней Персии Заратуштра (See my Zoroaster, pp. 288-294). По этой причине я посвятил большее внимание к нему по случаю моего визита в Так-е Бостан. Кратко опишу все фигуры данного барельефа.

Две фигуры справа представляют персонажей царских кровей, в центре сам царь в позе триумфального победителя, его левая рука спокойно лежит на рукоятке меча, правая - обхватывает корону, которую он получает от второго человека высокого роста. Последний стоит прямо перед царём, изящно положив левую руку на бедро, его голову украшает шлемовидная шапка, с шаровидным украшением. Такие луковичные головные уборы часто встречаются в скульптурах сасанидских царей. У царя ниспадают на плечи кучерявые волосы, покрытые вуалью, свисающей позади. Платья и украшения подтверждают период сасанидского правления.

Непосредственно за центральной фигурой стоит третья, отличающаяся от двух других тем, что его голова окружена ореолом лучей, а ноги покоятся на огромном подсолнухе. Он поднимает перед собой длинный рифленый посох, держа его в обеих руках. Это изображение индийского парса, впоследствии его заимствовали для изображения Зороастра и сделали основным образом пророка. Этот вопрос я долго обсуждал с зороастрийцами Персии в Йазде и парсами Индии в Бомбее. Расскажу об этом изображении более подробно, используя свои записи, которые сделал во время вышеупомянутых бесед, затем кратко коснусь вопроса об идентификации образа.

Очертания фигур прекрасны, позы величественны, туники подпоясаны поясами с пушистыми кисточками, горловина украшена богатой вышивкой. Тщательно выполненное ажурное плетение наводит на мысль о том, что на шее изображено драгоценное ожерелье. В тоже время это может быть частью декоративной окантовки одежды. Туника ниспадает воздушными складками, также эффектно сложились морщинки на сгибе локтя. Ореол на голове третьей фигуры оканчивается срезанными лучами, шапка покрывает пышные волосы, которые всё ещё можно увидеть, несмотря на повреждение статуи. На ушах, возможно, есть серёжки, которые, вероятно, в то время носили, но это видно не ясно, да и у других фигур нет подобного украшения. На лице маленькие короткие усики и курчавая борода.

Выражение лица трудно улавливаемо, потому что глаза, нос и лоб не сохранились. Может быть, разрушения были совершены во времена мусульманского завоевания, иконоборцами, строго следующими заповедям Корана, в котором существует запрет на изображения людей. В руке эта фигура держит посох, как и у других человеческих скульптур, на нём своеобразный головной убор и волнистый шарф, струящийся с плеч до линии талии. Трещина в скале разрубила изображение пополам, и в этой трещине укоренилось растение, но я выкопал его, чтобы оно не увеличивало раскол и не повреждало скульптуру больше, чем оно уже это сделало. Брюки отделаны бахромой, на обуви, возможно, видны шпоры. Подсолнечник, стоящий на стройном стебле, символизирует поклонение Солнцу. Размер всей статуи больше, чем у обычного человека. Высота изображения: 7 футов (213 см.); ширина в плечах: 2 фута (62 см.); высота головы, включая шапку: 1 фут (48 см.); длина от талии до макушки головы: 3 фута (93 см.); длина от талии до подошвы ног: 3 фута (120 см.); диаметр подсолнечника: 2 фута, длина посоха почти 4 фута (119 см).

Четвёртая фигура завершает барельефную композицию. Это поверженный воин, которого попирают ноги победителей. Голова павшего противника лежит безжизненно на левой руке. На его голове шлем явно не персидского происхождения, он украшен драгоценными камнями и принадлежит лицу, занимающему высокий пост. Исследование показывает, что это парфянская корона, инкрустированная жемчугом (see Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 515-516). Лицо обрамлено бородой, хотя она не вьющаяся, но здесь тоже остались следы вандалов. Всё тело раздроблено до такой степени, что части фигуры совсем не видны, но остались следы меча. Можно проследить неглубокие борозды ножен для меча. Более того, складки мантии хорошо видны на руках, шее и плечах. На шее есть драгоценное ожерелье. Размер ног врага довольно большой, он соответствует его росту и составляет 7 футов 2,5 дюйма (220 см).
Вопрос о личности всех изображённых фигур барельефа уже поднимался мною в книге Zoroaster, pp. 289-293 и по-прежнему открыт для обсуждения.

В настоящее время распространено мнение, что фигура с нимбом не является изображением Заратуштры. Самое авторитетное суждение высказывает профессор Фердинанд Джусти из Марбурга. Он полагает, что спорная личность представляет собой солнечное Божество Митру, центральной фигурой является Ардашир I, и что справа изображен Ормазд, дарующий ему венец победы над парфянской династией в лице Артабана V, изображённого в виде поверженного врага (See Justi, Life and Legend of Zarathushtra in Avesta Studies, etc., in Honour of Peshotanji Sanjana, p. 157, Strassburg, 1904). Зороастрийцы из Йазда дали мне метафизическое объяснение скульптуры, интерпретируя лежащую фигуру как олицетворение злой природы, которая приходила и стучала под ногами. Они рассматривают фигуру с ореолом как Заратуштру и, похоже, каким-то образом связывают её со скульптурой в Балхе, но они не очень уверенны в правильности своего мнения по этому вопросу. Я должен сказать, что считаю фигуру с нимбом именно Заратуштрой. Лично для меня он представляет собой воплощение зороастрийской религии, авторитет церкви и древнего персидского государства тонко сплетённом в этом маге и священнике, который благословляет торжественное событие своим присутствием. В то же время другие фигуры, как мне кажется, представляют Ардашира и его сына Сапора (Шахпур), торжествующих над поверженной судьбой царя парфянской династии Артабана, распростёртого у их ног (See my Zoroaster, p. 291).

Скульптуры в малой арке

Вторая группа барельефов, вырезанная в малой сводчатой арке, расположилась в нескольких метрах от описанных скульптур. К счастью, спорить об изображённых личностях в данном случае, нет никакой надобности, так как каждый из персонажей сопровождён надписью с именем. Эти два изображения вырезаны в сводчатом углублении, сама арка размером в ширину почти двадцать футов, в высоту семнадцать и двенадцать в глубину. Скульптуры представляют двух царей, стоящих рядом друг с другом.

Малая арка

Каждый из монархов держится прямо, обхватив перед собой меч двумя руками. Верхняя часть меча упирается в землю. Стиль одежды, в том числе головной убор, венчающийся шаровидным украшением, относится к периоду правления Сасанидов. Надписи говорят нам, что одна из скульптур, стоящая справа принадлежит Шапуру II, сыну Хормизда, правившего страной семьдесят лет. Слева стоит сын Шапура II, Шапур III, который царствовал только в течение пяти лет и был убит при восстании солдат. После него на персидский престол взошёл Бахрейн IV, брат Шапура III, основатель Керманшаха (See Justi, Grundr. Iran. Philol 2. 525; Flandin, Voyage en Perse, Ancienne, 1. pi. 3, Ker Porter, Travels, 2. 188; Dieulafoy, L'Art Antique, 5. 115, 120, 122; Morgan, Mission Scientijique, 2. 104-105, pi. xxxi; 4. 310-318, pi. xxxvi, and fig. 185).

Большая арка непосредственно примыкает к меньшей и почти в два раза больше второй, её ширина двадцать четыре фута, двадцать два - глубина, и более тридцати - высота. Большой свод украшен несколькими рядами резьбы, внешний край напоминает сложную окантовку из бисера, декорированную изящными лотосами. Основание арки наклонилось немного набок и орнаментировано цветочными узорными гирляндами. Верхняя часть арки заканчивается миниатюрными зубцами, в центре которых расположился масонский символ – серповидный полумесяц. По обе стороны этой эмблемы парят, словно ангелы, две крылатые победы, выполненные в римском стиле. В украшениях отражается ещё влияние византийского искусства и, возможно, они выполнены греческими художниками из Константинополя. По утверждению Аль-Хамадхани скульптором был Фатус (или Катус) ибн Синиммар Руми (т.е. Рим, Византийская империя), архитектор Хварнака в Куфе (Al-Hamadhani, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 5. 214; Ker Porter, Travels, 2. 169-195; Curzon, Persia, 1. 560-563; de Morgan, Mission Scientifique, 4. 304-335; Justi, Grundr. Iran. Philol. 2. 527).

На внешней стороне скалы, примыкающей к ступенькам справа, судя по работе на камне, недавно была вырезана панель, на которой изображено окно, а в нём церковь, под которой высечена надпись на современном фарси, посвященная визиту покойного шаха Наср ад-Дина. Однако этот барельеф не имеет ничего общего с гротом или скульптурами, которые датируют тринадцатым веком. Рисунки в арках исчисляются сасанидским периодом правления царя Хосрова Парвиза. С этим шахом мы уже знакомились в главе о Тахт-е Сулеймане, он царствовал на протяжении почти сорока лет (н. э. 590-628). Его правление славилось процветанием и расширением границ Персии, хотя его более поздние годы были омрачены мятежами и поражением. Настоящие скульптуры были сделаны, когда он был в зените своей славы, они изображают счастливые сцены его жизни. Когда входишь в грот, то справа открывается вид на сцены охоты, в которой царь гонится за оленями. Это любимое занятие всех царей Персии со времён Куруша Великого. С левой стороны можно увидеть панель, на которой показана травля на кабана Хосрова Парвиза.

Каждая из скульптурных охотничьих групп будоражит воображение, хотя исполнение далеко от совершенства, особенно слабо представлена перспектива охоты на кабана, возникает даже ощущение незаконченности произведения, например, фигуры не до конца отполированы. Тем не менее, оба барельефа представляют исторический интерес и археологическое значение. Ещё более важными являются два больших барельефа на внутренней стене, опишу их с некоторыми деталями.

Монумент Хосрова Парвиза на коне

Стена разделена небольшим высеченным уступом на две части, верхнюю и нижнюю. Нижняя часть посвящена огромной конной статуе Хосрова. Этот боевой конь представлен огромными размерами. Он был нежно любим царём Парвизом и воспет восточными поэтами. Звали коня Шабдиз, он был чернее ночи, и никто не мог угнаться за ним. На барельефе конь изображён в военной сбруе, в зубах у него удила, на круп наброшена металлическая попона, защищающая грудь лошади. Седло богато украшено пушистыми кисточками. К сожалению, изображение повреждено вандалами, которые изуродовали ноги и голову животного. Царский всадник сверхчеловеческих размеров одет в массивные доспехи. Его кольчуга покрывает всё тело, на голове шлем, украшенный тонкой цепью, в левой руке он держит круглый щит, прикрывая свою грудь от удара, в то время как правая рука вонзает огромное копьё в тело врага. Все детали царского снаряжения, включая колчан на боку, выполнены с большой заботой, бережной предупредительностью; эта экипировка будет очень интересна внимательному археологу.

В верхней части стены изображена группа людей, прямо над статуей коня. В середине стоит царь в полном парадном облачении, он держит перед собой меч, с остриём, покоящимся на земле. Правой рукой царь принимает венок, украшенный лентой, который вручает ему человек с курчавой бородой, одетый в длинную мантию с широким поясом на талии, на нём короткие брюки, не доходящие до щиколоток. Третья фигура, скромно стоящая справа от царя – женщина, которая надевает на шею правителя гирлянду победителя, держа в левой руке сосуд с освежающим напитком. Моя фотография подтверждает, что третья фигура – это женщина, не оставляя никаких сомнений в этом, так же утверждали и восточные писатели тысячу лет назад, хотя некоторые более поздние исследователи сомневались в этом вопросе.

Без колебаний можно сказать, что царственная фигура представляет собой Хосрова Парвиза, но, прежде чем приступить к обсуждению изображённой сцены, процитирую некоторых из восточных писателей, которые описали этот барельеф и конную статую тысячу лет назад. Самое раннее упоминание об этом барельефе, которое я смог найти – это Аль-Хамадхани (903 г.н.э.) и его географический рассказ «Шабдиз и его чудеса», написанный почти три столетия спустя после правления Хосрова:
«Это одно из чудес света, и его скульптором был Фатус (или Катус) ибн Синиммар Руми, который спроектировал Хварнак в Куфе. Он посвящает свои строки восхвалению лошади Хосрова – Шабдизу, в которых говорит, что если два человека пришли из дальних краёв: Ирана, Ферганы и Суз, чтобы увидеть скульптуру, у них не было никакого повода сожалеть о проделанном путешествии» (Al-Hamadhani, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 6. 214-215).

К тому же периоду относится более подробное описание Абу Дулаф Мисара (940 г.н.э.), которое цитирует Якут: «Памятник Шабдизу находится на расстоянии одного фарсаха от Керманшаха. На скале высечена фигура воина, голова которого увенчана шлемом, а тело защищено кольчугой. Мастерство изготовления доспехов настолько прекрасно, что вы бы заявили, что чешуйки кольчуги кажутся подвижными и скрученными, когда вы их рассматриваете. Статуя – это фигура Хосрова Парвиза, сидящая на своём коне Шабдизе. Подобной скульптуры нет ни в одном уголке мира. В той же арке есть также несколько резных фигур мужчин, женщин, воинов и всадников. Пред царём стоит человек, который выглядит как мастеровой. На голове у него круглая шапочка, туника подпоясана широким поясом. В руке он держит чашу, из которой на землю льётся вода, кажется, что она бежит под его ногами (это описание трёх людей над фигурой коня).

Третий рисунок – это изображение Ширин, «любимой рабыни Парвиза» (сосуд с водой, по-видимому, относится к фигуре справа от короля, а не к фигуре слева от него, как видно на фотографии скульптуры и в опубликованных рисунках барельефа, Abu Dulaf Misar, cited by Yakut, pp. 345-347).
Ибн Ростан (900-950 г.н.э.) даёт аналогичные описания. То же расстояние от Керманшаха. Упоминание арочного углубления, высеченного в горе, и изображения различных птиц и других образов. В центре – скульптура человека, одетого в кольчугу, и перед ним женщина, имя которой, говорят, Ширин. Сбоку от арки находится фигура, под ногами которого течёт поток воды, достаточно большой, чтобы повернуть два камня мельницы. С другой стороны около двухсот пятидесяти ступеней, которые высечены в скале сверху над аркой (Ibn Rostah, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 7. 166).
Масуди (944 г.н.э.), рассказывает о скульптуре Хосрова и Шабдиза: «Барельеф вырезан в горе в районе Керманшаха. Наскальные картины в этом архитектурном саду прекрасны. Это место одно из диковинных чудес света». (Masudi, Les Prairies de Or, ch. 24, ed. Barbier de Meynard, 2. 215).
Научное мнение единодушно согласилось с тем, что на барельефе представлена личность Хосрова, хотя относительно других людей толкования расходятся. Некоторые утверждают, что женская фигура справа от царя – это Анахита, богиня ручьёв, природы и красоты, а человек слева – Бог Хормазд (Justi, Empire of the Persians, p. 275, Grundr. iran. Philol 2. 540, Rawlinson, Seventh Oriental Monarchy, p. 613).

Наиболее вероятная версия, по крайней мере, частично, была дана более тысячи лет назад неизвестным поэтом, которого цитирует Якут, он называет имена Хосрова, Ширин и верховного зороастрийского мобеда. Местные жители почитают женскую фигуру, как Ширин. По некоторым сведениям, она была дочерью византийского императора Маврикия, христианина. Хосров влюбился в неё в то время, когда был изгнан из Персии и жил при дворе её отца (see Rawlinson, Seventh Oriental Monarchy, p. 497; Justi, Iranisches Namenbuch, p. 302).

Сцена на барельефе изображает возвращение короны Хосрову из рук Мауриция, который во всём поддерживал Парвиза. В тоже время, беря в жёны принцессу Ширин, Хосров становится царём Хузистана (Ker Porter, Travels, 2. 186; Curzon, Persia, 1. 561-562; Kiash, Ancient Persian Inscriptions, p. 198, Bombay, 1889).
Народная традиция рассказывает много легенд о Хосрове, Ширин и её поклоннике Фархаде, царском скульпторе, который был привлечён красотой девушки и сделал барельеф по приказу царя. Возможно, что за именем Фархад скрывается имя Фатус или Катус, как предполагает Аль-Хамадхани. История страсти влюблённого скульптора была любимой темой у древних персидских поэтов, но пальма первенства досталась Низами, который необычайно нежно и захватывающе передал романтическую легенду.

Согласно версии Низами, Хосров заметил нежное отношение Фархада к Ширин и воспользовался этим, чтобы отразить новые чудеса вдохновенного скульптора в мраморе. Хосров даже пообещал, что Фархад получит в награду благосклонность Ширин. Влюблённый художник выполнил сложнейшую задачу, прорубив через Бехистун канал для воды, которая смогла бы питать влагой долину, раскинувшуюся у подножия скалы. Поэзия Низами увековечила историю романтической любви и её роковые последствия (Quoted by Costello, Rose Garden of Persia, pp. 84-92, London, 1845, 1887; new ed., pp. 91-97, London, 1899).

И рассекать скалу с утра до тёмной ночи
Он начал. Сладостной пред ним сияли очи.
Чтоб гору побороть, свою он поднял длань.
За гранью грозная откалывалась грань.
Ударит он киркой в расщелину гранита —
И башня тяжкая от стен его отбита.
Ударит — гору, с гор руки низвергнет взмах,
Свержением громад людей, ввергая в страх.

……………………………………………………….

Фархад увидел рай в её прекрасном лике,
И сила дивная в Фархаде возросла:
Силач взмахнёт киркой — и валится скала.
Восторгом блещет он, в его душе разлитым.
Он, меж гранитных глыб, сам сделался гранитом.
Железом, что дробит угрюмых скал табун,
Сутулой сделает он гору Бисутун.
………………………………………………………….

Не спал он, хоть и вся спала вокруг природа.
Ведь если друга ждут, не преграждают входа.
Душа отвергла кладь, что называлась «я».
Он жил, чужую кладь в дому своём тая.
Он сбросить навсегда своё хотел бы тело,
И в теле друга быть — душа его хотела.
Но в клетке сломанной, уж места птице нет.
Царь вышел воевать, огней в столице нет.
Так волю с волею иной связал он туго,
Что отличить не мог двух слитых друг от друга.
Он, встретив пламень злой иль благодатный свет,
Лишь видел череду благих иль злых примет.

Все образы вокруг он видел, как задачу,
И в них искал примет, вещающих удачу.
Но каждый любящий отвергнет знак дурной
Иль предназначит зло он для души иной.
И образ, будь он плох иль будь он сладок небу,
Пригодным сделает себе он на потребу.
Он к замку подходил в неделю только раз,
От замка Сладостной не отрывая глаз.
И вновь стремился он в спасительные степи,
Вновь славя давшую мучительные цепи.
И к млечному пруду в ночах, издалека
Он брёл, что лань, и пил немного молока.
И нету для него иных желаний в мире…
Лишь этот водоём пред ним в подлунной шири.
И, не смыкая глаз, во тьме бродил он тут,
Где расположен был им выложенный пруд.
Стал сопричастен мир его любовным ранам:
Об одержимом весть раскинулась по странам.

Хосров пожелал освободить себя от выполнения обещания, данному скульптору. Он решил воспользоваться советом старейшин, которым за это посулил богатое вознаграждение.

И старцев он спросил, гоня кичливость прочь:
«Какими мерами могли бы вы помочь?»
И старцы молвили, немедля ни минуты:
«Коль хочешь, шахиншах, распутать эти путы,
Ты дай Фархаду знать среди его вершин,
Что смерть внезапная похитила Ширин.
Немного, может быть, его ослабнут руки, —
И он прервет свой труд от этих слов разлуки».
И принялись искать глашатая беды,
Чей хмурый лоб хранит злосчастия следы,
Того, кто как мясник в крови вседневной сечи,
Того, кто из усов огонь смертельный мечет.
И вот научен он дурным словам; сулят
Иль золото ему, иль гибельный булат.
………………………………………………………..

Фархаду вымолвил нежданного глашатай,
Как будто горестью неложною объяты»:
«Беспечный человек! Вокруг себя взгляни.
Зачем в неведенье свои проводишь дни?»
Фархад: «Я друга чту, и для него с охотой
Я время провожу, как видишь, за работой.
Того я друга чту, чьи сладостны слова
И кем на жизнь мою получены права».
И вот когда узнал горькоречивый вестник:
Тут ворожит Ширин — пленительный кудесник,
Он, тягостно вздохнув, сказал, потупя взгляд:
«О смерти Сладостной не извещён Фархад!
О, горе нам! Когда сей кипарис весёлый
Был сломлен бурею, подувшей в наши долы,
Мы амброю земли осыпали Луну,
Снесли дорогой слёз на кладбище Весну.
И, прах, похоронив прекрасной черноокой,
Направились домой мы в горести глубокой».
В Фархада за клинком он направлял клинок,
Вздымал за стоном стон, чтоб сильный изнемог.
Когда «О Сладкая! — сказать посмел. — О горе!» —
О, как такой вещун не онемел, о, горе!
Чьё сердце этих тайн хотело б не хранить?
Внимал им или нет — не смеешь говорить!
Когда в Фархадов слух метнули вестью злою, —
С вершины пал Фархад тяжелою скалою.
Вздохнул Фархад, и вздох был холоден: копьё
Казалось, в грудь его вонзило остриё.

Даже когда история любви Хосрова и Ширин лишена поэтического одеяния в основе остаётся романтическая истинность её происхождения. Произведение Низами вызывает интерес путешественников к скульптурам Керманшаха, к одному из памятников Хосрова. По словам Якута аль Хамави недалеко от Так-е Бостана есть знаменитая площадка, но лучше рассказать об этом словами самого автора:
«Возле Керманшах находится легендарная площадка, где перед Хосровом Парвизом преклонялись на царской ассамблее правители Китая, Турана, Индии и Византии. Это четырехугольник, сто локтей длины и сто локтей ширины, сложенный из украшенных каменных блоков, умело подобранных и соединённых железными скобами так тесно, что они выглядят как единое целое» (Yakut, p. 438).

Этого описания должно быть достаточно для идентификации расположения платформы, так как от неё остались только руины. Я не могу дать какой-либо точной информации на эту тему, но рядом есть развалины (Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. pi. 1). Местные жители называют эти остатки каменных глыб местом дворца Хосрова. Я также видел разрушенные мраморные стены и колонны по дороге между Керманшахом и Бехистуном (See Wilson, Handbook of Asia Minor, p. 327; de Morgan, Mission Scientifique, 4. 335-357).
Описание Так-е Бостана получилось несколько подробнее, чем можно было ожидать, хотелось рассказать обо всём историческом материале, который связан с этим знаменитым местом. Теперь можем возобновить путешествие в Керманшах, лежащий около четырёх миль к юго-западу от возвышенности, с которой открывается прекрасный вид на равнину.

Дорога на Керманшах

Чтобы добраться до города, нужно было выбрать маршрут в обход реки Карасу, широко разливающейся в начале весны, но в любое другое время года она довольно узкая. В настоящее время перейти Карасу может было только в определенной точке. Оставив миниатюрное озеро и его романтические ассоциации с именем Ширин, наша кавалькада продолжила свой путь, и вскоре мы приблизились к современному трёхэтажному зданию. Оно выглядело издали как европейский многоквартирный дом, который неожиданно перевезли в Персию, где трёхэтажные дома большая редкость. Я выяснил, что это герцогский дворец и принадлежит он семье одного из бывших правителей Керманшаха, Имам Гули Мирзе, известного как Имам ад-Даула, и, следовательно, здание назвали Имадиах.
Сегодня здание стоит разрушенное и разорённое, потому что наследники имама не смогли сохранить виллу и окружающую территорию в её первоначальном виде. Принятие гостей с радушием и хлебосольством требует больших расходов. Каждый новый правитель Керманшаха не смог справится с такой задачей, поэтому здание постепенно приобрело заброшенный вид.

Керманшах

Едва мы пересекли Карасу и проехали не больше мили, как буквально утонули в густом снегопаде, который оказался настолько суровым, что буквально через мгновение мы забыли о том, что ещё совсем немного времени назад были в таком прекрасном саду. Казалось, что время остановилось, вокруг кружила метель, рождённая горными порывами ветра, которая крепко держала нас в своих снежно-колючих лапах, заметая дорогу позади и впереди, оживляя суровые страницы Шахнаме. Но также внезапно, как и появилась, метель пропала, оставив после себя густой снежный след, и ещё через полчаса на горизонте показались стройные башни минаретов мечетей Керманшаха и высокие башни губернаторского дворца, сиявшие под лучами яркого солнца. Керманшах, или Керманшахан, как его ещё называли в прежние времена, родился в значительной древности.

Арабское произношение города варьируется между Кармансин и Кирмисин. Многовековые традиции приписывают основание или восстановление города сасанидскому царю Бахраму IV (388-399 г.н.э.), который был правителем Кермана (Karman-shah) прежде, чем занял трон страны. Это было причиной название города. Хотя Якут аль Хамави даёт дату основания города столетие спустя, приписывая его Кобаду I сыну Пируза (488-531 г.н.э.) (Yakut, p. 438, Justi, Grandr. iran. Philol. 2. 626-526, 2. 531). Вероятно, что город намного старше любой из этих дат. Он может занять место древнего Камбадена, который упоминается в парфянских стоянках Исидора Харакского (see Isidorus Characenus, Mansiones Parthicae, 6, ed. Miiller, Paris, 1855, 1882; and cf. de a Morgan, Mission Scientifique, 2. 100). Об истории города мало что известно, особенно после времени правления Сасанидов. Хотя о нём упоминают арабские географы Аль-Хамадхани, Ибн Ростан и Якут аль Хамави. Однако ни слова не говорит о Керманшахе итальянский путешественник Пьетро делла Валле, который, проходил рядом по этой равнине в своём путешествии трехсотлетней давности (1617г.). О маршруте Пьетро делла Валле можно прочитать у Pinkerton, 9. 16 seq.

Есть местные поэтические страницы на курдском языке, которые описывают историю некоторых войн в восемнадцатом веке, но в них нет упоминания Керманшаха. Только с девятнадцатого века город стал более известен на Западе благодаря торговле и путешествиям, хотя по популярности его название не может сравниться с Тегераном или Исфаханом.

Многие люди, на самом деле, знают о Керманшахе только как о городе, в котором производятся прекрасные персидские ковры. Только единицы слышали о древнем поселении, несмотря на ковры, изготовление которых, кстати, в этом городе стало сходить на «нет», сегодня они поступают в основном из других частей Персии и просто перевозятся через распределяющий центр Керманшаха. Так же, как "Гамбургский" виноград и "Астраханский" мех называются по месту продажи, но вовсе не по городу, производящему данный товар.
Город Керманшах выгодно расположен с коммерческой точки зрения, так как он находится на главном караванном пути между Персией и Месопотамией, будучи равноудаленным от Тегерана и Багдада, в двухсот двадцати милях от последнего и в двухсот пятидесяти милях от первого. Город пользуется преимуществами оживлённой торговли. Население Керманшаха составляет шестьдесят тысяч человек, здесь проживают в основном курды, есть персы, турки, немного евреев и христиан. Муниципальное управление находится в руках трёх чиновников, каждый из которых председательствует в одном из трёх районов, на которые разделён город. Эти руководители Керманшаха подотчётны несколько более высокому начальству, а именно губернатору, назначаемому Шахом.

Город довольно большой, около четырёх миль в окружности, и раньше его окружали высокие стены. Теперь они исчезли, за исключением одной или двух башен, в древние стены встроены новые жилища. Следы рва видны там, где его ещё полностью не заполнили водой или землёй. Сохранились пять городских ворот, их названия по-прежнему используются для обозначения нескольких кварталов, по которым основные дороги входят в город. Архитектура города довольно невзрачна и мало интереса для путешественника. Большая часть зданий построена сравнительно недавно. В городе есть несколько площадей и муниципальных зданий, которые имеют второстепенное значение. Среди них можно отметить губернаторский дворец, высокие башни которого видны из любой точки Керманшаха, к нему примыкает артиллерийская площадь. Посреди этой площади расположился небольшой пруд, вокруг которого стоят магазины, череда которых ведёт к восточному базару.

Сам Арсенал находится за дворцом, к югу есть ещё одна площадь, называемая «Площадью бараков», или Казарменная, потому что вокруг неё выстроено солдатское жильё, а сама она служит прекрасным плацдармом. В разных частях города стоят несколько мечетей, но, ни одна из них не является древней или особенно известной. Банк, таможня, почта, телеграф и около тридцати бань составляют остальную долю общественных зданий. Есть несколько изящных частных домов, окружённые красивыми садами. Богатые владельцы в окрестностях городах могут приобрести в собственность уютные виллы. Через Керманшах проходят множество караванов, поэтому на каждой улице есть небольшие чистые караван-сараи, они обычно переполнены купцами или паломниками, следующими в Кербела. В главном отеле города в день моего приезда не было свободных номеров, поэтому пришлось жильё искать в другом месте.

Но, увы, в следующем, и за следующим отелях мест тоже не оказалось. Пришлось ехать больше часа по разным многолюдным улицам мимо базаров, толкаясь среди верблюдов и мулов, чей груз порвал мои леггинсы для верховой езды. Мы решили остановиться, для того чтобы отремонтировать повреждения и запастись хлебом, булочками, сахарными пирожными, которые были действительно вкусными, затем снова пойти на поиски. Наконец я нашёл комнату в простеньком манзиле, владельцем которого был приятный человек, он сумел создать комфорт и уют буквально в нескольких метрах. Мой хозяин оказался знатоком процветающей торговли зерном, пшеницей, ячменём, фруктами, смолой, а также опиумом. Кроме того, он получал хорошую прибыль от продажи импортного товара, который перевозят через город. У него я смог запастись некоторой мелкой утварью, которая понадобится для дальнейшего путешествия.

Я планировал задержаться в Керманшахе на несколько дней, но изменил свои планы в связи с тем, что ожидаемая встреча с двумя учёными, которые хотели присоединиться к моей работе над материалами Бехистунской надписи приехать не смогли. Мне захотелось немедленно вернуться на скалу и сделать как можно больше фотографий за ограниченное время, имеющееся в моем распоряжении, прежде чем отправиться на юг Персии. Поэтому на следующее утро вскоре после восхода солнца я сел на своего любимого коня Рахша и снова отправился в неблизкую дорогу на Бехистун. После небольшого перекуса я сразу приступил к покорению сложного скального выступа и продолжил свою интереснейшую работу. Два дня интенсивного труда дали прекрасные результаты.

Благопристойной жертвой почту я Ардви-Суру,
богиню Небесных потоков, и хаомой молочной,
и прутьями барсмана, правдивыми речами,
и мыслями, и делами.
Авеста, Яшт 5.9

Кангавар – это небольшой город великой древности, лежащий прямо на пути между Бихистуном и Хамаданом, это место неких античных руин, которые я опишу ниже, они принадлежат храму древней персидской Дианы. В моём путешествии важное место занимала скала Бехистун, я знал, что в её окрестностях были какие-то древние развалины, но важнее для меня была надпись Дария. У меня не было времени, чтобы посетить храм Дианы, и я ждал удобного момента по возвращении в Хамадан для осмотра старого памятника архитектуры. Мой караван направился в Хамадан, а я со своим верным Сафаром сел на лошадь и, сделав небольшой крюк, направился в конечный пункт через Кангавар.

Когда я ехал, моё внимание привлекла большая сухопутная черепаха, первое земноводное, которое я увидел в Персии. Весеннее солнце разбудило её своими тёплыми лучами, выгнав из зимовья на обочину песчаной тропы, по которой она медленно и торжественно ползла навстречу новой жизни. По-персидски черепаху зовут «каменной спиной». Древние зороастрийцы (времен Маздака - прим. ред.) считали её одним из созданий Ахримана, а потому она подлежала уничтожению (Avesta, Vd. 13. 6; Vd. 14. 5. Darraesteter, Le ZA. 2. 195, n. 8; Bartholomae, Air. Wb. p. 1682).

К счастью, в этом отношении безобидное существо не находится под запретом у мусульман, и мои служители позволили ей тихо пройти мимо. Закат застал нас входящими в селение Шахнах, мы с удовольствием проехали по улицам, утопающих в яблоневых и сливовых цветах. Мы остановились в ближайшем манзиле, и менее чем через час уснули крепким здоровым сном в bala-khanah или в верхней комнате, расположенной над входом. Если бы я знал в то время, что могила легендарного царя Персии, Кей Кавуса, находится в ущелье позади Шахнаха, я бы нашёл проводника, чтобы посетить это место. Можно было взять факелы и внимательно исследовать склеп, потратив на это всего один лишний день (Ibn Haukal, p. 167, Yakut, p. 305, and Pietro della Valle, Viaggi, 1. 440; Travels, ed. Pinkerton, 9. 17). Тогда для меня Шахнах означал возможность привала и отдыха на день перед дальнейшей дорогой, которую совершали паломники в Кербела. Этих паломников сопровождали проводники из местных жителей, для них это был устойчивый источник дохода (see Flandin and Coste, Voyage en Perse, Moderne, pi. 75 b, and Texte, p. 11).

Стрелки моих часов показывали точно 6.00 утра, когда наш караван медленно начал своё шествие по весенней грязной дороге от манзила снова на восток в сторону Хамадана. Через полтора часа мы добрались до красивой деревни, чьи шумные рощи и сады, богатые зелёной травой и обильной водой, запомнились мне во всей весенней красе. Лягушки в болотах громко квакали, больше не боясь старого зороастрийского закона (давно преданного забвению), считавшего их ядовитыми животными и расценивавшего это качество «даром» Ахримана, что позволяло безжалостно истреблять этих земноводных (Vd. 14. 5; 18. 65, 73). Веселый хор их голосов напомнил мне гимн лягушкам в Ригведе, где каждая пыталась перепеть другую. Вскоре негармоничная музыка затерялась вдалеке, мы поднялись на хребет холма, затем спустились на равнину, затопленную солнечным светом (See Rig Veda, 7. 103. 1-10).

Я остановился на поляне на несколько минут, чтобы поговорить с персидским пастухом, который пас свои стада на богатой равнине. Одет он был в пальто с короткими рукавами из овчины, обувь на нём из грубой шкуры, на голове сильно свернутый тюрбан. Он рассказал о том, что жизнь пастуха почти не изменилась со времён древней Мидии. Вполне возможно, что такому пастуху, в этих самых горах, царь Астиаг приказал отдать младенца Куруша на растерзание диким зверям. Если верить древней легенде, то жена пастуха воспитала подкидыша, ставшего впоследствии великим правителем Персии (Herodotus, History, 1. 107-114).

Разрушенный храм в Кангаваре

Мы ехали вперёд по плодородной равнине и до полудня достигли Кангавар. Город находится примерно в тридцати двух милях от Бехистуна, или в четырёх фарсахах от Сахнаха. Сейчас в поселении около восемнадцати сотен домов, в которых проживают около восьми тысяч жителей. Итальянский путешественник Пьетро делла Валле рассказывал, что Кангавар это большой город ('grossa terra chiamata Chienghieuer,' Viaggi, 1. 440; Travels, ed. Pinkerton, 9. 17). Главная улица вьётся сверху вниз по склону возвышенности, вдоль неё расположился весь город, выстроились магазины и киоски торговцев, в которых много пшеницы, ячменя, хлопка, груш.

В городе есть прекрасные манзилы для отдыха путешественников, караванов верблюдов, лошадей и мулов, спешащих на пути из Керманшаха в Багдад. Кангавар — это место подлинной древности, оно было известно под названием Конкобар. Древнегреческий географ Исидор Харакский упоминает его в своих заметках в первом веке нашей эры (D'Anville, Compendium of Ancient Geography, pt. 2, p. 460, London, 1791; Rawlinson, JRGS. 9. 112; Buckingham, Travels in Assyria, Media, and Persia, pp. 150-154, London, 1829; Masson, Illustrations of Isidorus of Charax, in JRAS. 12 (1850), pp. 97-124; Ker Porter, Travels, 2. 139-144; Texier, Description deVArmenie, la Perse, etc., 1. 160 seq., pls. 62-64; Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. pls. 20-23, Moderne, pls. 72-74, Texte, pp. 11-14; Dieulafoy, Le Art Antique de la Perse, pt. 5, pp. 7-8, 11, 207; Curzon, Persia, 1. 51, n. 1; Marquart, Eransahr, p. 24; and K. A. Floyer, Unexplored Baluchistan, pp. 424-425, London, 1882).

Город окружают невысокие холмы, увенчанные зданиями, построенными на фундаментах старых сооружений. Слово Кангавар или Канкивар может быть получено из гипотетической авестийской формы Kanha-vara, первую часть слова, вероятно, правильнее читать: Kahha, как и в авестийском Kahha-daeza и Каng-diz Фирдоуси, и вторая часть слова: Vara, что означает 'ограждение', родственно со словосочетанием Вара Джамшида. Курганы и возвышенности, которые окружают Кангавар можно принять за естественное ограждение, тогда предполагаемая этимология слова может быть верна.

Среди зданий города, которые привлекают внимание путешественника в Кангаваре – это мечети и кирпичная цитадель. Особый интерес вызывают руины строения, что когда-то было великолепным дворцом в самом центре города. Здесь, на главной магистрали и возле большого караван-сарая, находятся остатки стены из белых мраморных блоков гигантских размеров, высеченные с математической точностью, увенчанные колоннами и пилястрами, которые напоминают очертания когда-то грандиозного ограждения. В архитектуре заметно греческое влияние, я сделал ряд заметок о руинах, хотя я не знал в то время, что они были подвергнуты детальному изучению другими учёными-путешественниками.

Позже согласовав свои исследования с другими источниками, я многое исправил и дополнил. Насколько мои наблюдения позволили судить, руины представляют собой остатки двух больших зданий, одно к северо-западу, лежащее прямо на главной улице, а другое на некотором расстоянии к юго-востоку. Согласно мнению таких авторитетов как Кер Портер, Тексье, Фландин и Коста, Дьёлафуа развалины были когда-то большой платформой с перилами по краям, посреди которой стояло главное здание (Ker Porter, Travels (1822), 1. 141; Texier, Description de Le Armenie, la Perse, etc. (1842), 1. 160-162, and pls. 62-68; Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. pl. 21, Texte, p. 13, Moderne, pls. 72-73; Dieulafoy, Le Art Antique, pt. 5, pp. 8, 207. Flandin and Coste, Texte, p. 13; Texier, op. cit. 1. 161). Кер Портер, например, который посетил руины в 1818 году, рассматривал весь храмовый участок как единое целое, стены которого образовали огромную прямоугольную террасу в триста квадратных метров, увенчанные колоннадой.
Арабский географ Аль Хамадхани (ed. De Goeje, 5. 267) говорит, что не видел в мире прекраснее колон, чем в Каср ал Ласус (Кангавар).

Фландин использовал чертежи и эскизы Тексье, которые, по-видимому, служили главным источником информации для Дьёлафуа. Он составил план возможного обустройства площадки и храмового участка.
Говорить с полной уверенностью о деталях, однако, можно только после тщательного изучения всей округи, а также обязательных раскопок. Многие современные здания и полуразрушенные сооружения были построены над руинами, или ими, воспользовались как подсобным строительным материалом, поэтому тщательные археологические исследования необходимы. Предположение, что исходная структура была обширной платформой, на которую были подняты различные надстройки, сделал Якут аль Хамави в 1220 г.н.э.

Этот арабский писатель говорит, что место называлось также Каср-и Ширин, в котором Хосров построил замок для любимой Ширин. Но чаще это место называли Каср аль-Ласус – "замок разбойника", потому что арабская армия, вторгшаяся в Персию после битвы при Нахаванде, потеряла здесь вьючных животных, которые были украдены разбойниками. Однако, более вероятно, о чём говорит и Мустауфи, что имя было дано позже, теми, кто охранял замок. Эта охрана имела репутацию местных бандитов (Yakut, p. 451; cf. also pp. 450, 495; cf. Mustaufi, cited by Barbier de Meynard, Diet. geog. p. 451, n. 1, and Le Strange, JRAS. 1902, р. 511; Ibn Haukal, p. 166 (Kasr-i Duzdan ' Robber Castle '), and Masson, JRAS. 12 (1850), p. 116).
Якут аль Хамави описывает это место следующим образом:

«Замок Коббер Кастле замечательный исторический памятник, площадка около двадцати локтей возвышается над землей, на которой расположились огромные порталы, дворцы и павильоны, отличающиеся внушительностью и красотой» (Yakut, p. 451).
Наиболее хорошо сохранившаяся часть основания на северо-западном углу площадки со стеной в двенадцать или пятнадцать футов в высоту, протянувшейся с севера на юг более чем на семьдесят футов. Она формирует некое основание, которое я принял за фундамент здания. Северная стена, которая расположилась под прямым углом к востоку, тоже массивна, она состоит из гранитных блоков, некоторые из них более семи футов длиной и четыре фута высотой (210 cm. by 130 cm). Хотя измерить камни было непросто, так как стена частично погребена под землей и обломками. Рядом со стеной возвышаются остатки внушительной колоннады (see de Morgan, Mission Scientifique, 2. 139). Три колонны, каждая почти шесть футов в диаметре, всё ещё стояли на карнизе северо-западной стены. Вид этих колонн позволял представить всё величие старинного дворца. Четвёртая сохранившаяся колонна лежала в углу площадки, она была немного повреждена, надтреснута, но её положение позволило сделать точные замеры. Высота была более шести футов, диаметр почти шесть футов, или, точнее 170 cm. на 160 cm.

Несколько столбов упали со времен Кера Портера (1818), который говорит о постаментах восьми колонн, некоторые из них всё ещё венчают главную часть здания и сохранились довольно хорошо. В отличие от основания прямоугольного вала, примыкающего к колонне на верхнем конце пьедестала, показанного на чертежах и планах французов Тексье (1839-1840), Фландина и Косте (1839-1841), англичанина Массона (1845) (Ker Porter, Travels, 2. 141; Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne,1. pls. 21, 22, Moderne, pls. 72, 73; Texier, Description de VArmenie, la Perse, etc. 1. pls. 64, 65, [66]; Masson, JRAS. 12. pl. p.117. Dieulafoy's plans (le Art Antique de la, Perse, 5. 8-9)). Эта площадка почти полностью разрушена.

Святилище Анахиты
Культ Адвисуры Анахиты в Древнем Иране - подробнее смотрите здесь

Следуя за своим гидом на восток, вдоль возвышенности, а затем, повернув на юг среди лачуг и грязи, я нашёл большую россыпь разрушенных массивных камней возле юго-восточного угла. Масса огромных блоков была в беспорядке разбросана, как будто рухнуло здание, но общий контур стены дома можно проследить, она тянулась на сто футов к северу и югу. Камни были такого же крупного размера, как и на северо-западном углу; один гранитный круглый камень, который упал со склона, размером был почти пять футов на восемь. Основание одной колонны видно на линии стены, а возле него третий постамент, возвышающийся на два фута над землей (Flandin and Coste, Voyage en Perse, Moderne, pi. 74 b, and Texier, Description, 1. pi. 68).

Руины дворца Ардвисуры Анахиты (маабад Анахиты - место поклонения) - г. Кангавар, Иран

Руины храма Ардвисуры Анахиты, построенного шахом Шапуром I
(вверху: слева — главный вход в храм, справа — лестница, ведущая в подвалы,которые постоянно заполнялись чистой водой;

Внутри, где расположено главное здание, должно быть, стояли несколько колонн, которые были установлены на фундамент с помощью укрепляющего камня и раствора, это было похоже на алтарь для приношений. Он был немного разрушен, но, возможно, это была просто перевернутая столешница. Мне была ближе более ранняя точка зрения после осмотра руин, гласящая о том, что это были остатки храма Анахиты, великой персидской богини Небесных потоков, которую греки отождествляли с Артемидой или Дианой, и чей культ был распространён в древней Персии во время Артаксеркса Мнемона, в четвёртом веке до рождества Христова.

Получив доступ к своим книгам в Америке, я смог, благодаря авторитетному влиянию классиков, обосновывать свою точку зрения относительно личности храма, но нахожу, что мои выводы были всё-таки ожидаемы. Греческий географ Исидор Харакский, который шёл по Мидии этим маршрутом в первом веке нашей эры и оставил подробные заметки о своём пути следования, которые опубликовал под названием "Парфянских стоянок", упоминает Кангавар (Konkobar), и намекает на его храм, священный для Артемиды. В его лаконичных заметках говорится:

«Недалеко от границы Мидии лежит город Конкобар, окружённый восемью или девятью холмами, в нём находится храм Артемиды. Нужно преодолеть три таможенные границы, не считая Базиграбана, чтобы достичь легендарного святилища. От этого города четыре дня пути до Адрапатена, дворца в Батане (т. е. в Экбатане), уничтоженного Тиграном армянским. В Батане, столице Мидии, есть сокровищница и храм, где постоянно приносят жертвоприношения Анахите. Далее следуют три деревни, в каждой из которых расположился свой караван-сарай».

Разрушенный храм, таким образом, был посвящен Ардвисуре Анахите, богине вод ручьёв и рек. В Кангаваре и сейчас есть святилища, посвящённые поклонению ей. В городе есть каскадная река, которая льёт свои воды вниз на равнину, чтобы затеряться, в конечном счёте, в Гарнасиабе, поэтому она может быть описана словами самой Авесты, как «обогащение священного потока жизни, дающего силы стадам, увеличивающего имущество, дарующего богатство, насыщающего всю страну» (Yt. 5. 1.).

Моя идея состоит в том, что храм был возведен в эпоху правления Ахеменидов, и, возможно, был основан Артаксерксом II. Не соглашусь с Дьёлафуа, который утверждает, что руины дворца хранят следы греческого стиля архитектуры, которая не имеет ничего общего с Персеполем. Об образцах оснований и капителей колонн можно почитать у Ker Porter, Travels, 1. pi. 43 c. Сравните рисунки Flandin and Coste, Voyage en Perse, Texte, p. 13, там же говорится о влиянии дорического ордена.

В храме сохранились египетские мотивы, что даёт возможность причислить храм к парфянскому периоду. Все Аршакиды находились под сильным эллинским влиянием (Dieulafoy, Le Art Antique de la Perse, pt. 5, pp. 7, 8, 207). Если это предположение верно, то нужно рассматривать это как дополнение к знаниям о зороастрийской религии в парфянский период. Надо сказать, что эта тема проработана мало в связи со скудной информацией по данному вопросу. В любом случае Кангавар предлагает хорошее поле для археологических исследований. Считаю, что научные раскопки в окрестностях, как в Так-е Бостане, так и по всей долине, дадут важные результаты.

Место древней таможни

Продолжая путешествие в Хамадан, я задержался на вторую ночь в маленькой окружённой стеной деревне Асадабад, или Саидабад, в четырёх с половиной фарсахах (около двадцати миль) от Кангавара (Masson, JRAS. 12. 99 (after Webb); Curzon, Persia, 1. 57). Это поселение находится у подножия большого горного хребта. Его вершина круто взмывает ввысь, еле видная тропа, разрезая крупные скальные камни, упирается в высокий грозный барьер, который предстояло преодолеть, прежде чем достигнешь города Хамадан. Асадабад — это обычное место остановки для всех караванов, которые идут по этому древнему маршруту. Верю, что малые деревни, встречающиеся в этих местах, такие, например, как Базиграбан, или таможня, описанная Исидором Харакским, упоминаются многими авторами.

Этимология названия Bazi-graban сразу становится ясна, когда восстанавливаешь слово в его вероятной форме на древнем персидском языке. Baji-grabana, "сбор дани, сбор пошлин", что указывает на место, где взимались таможенные подати, что-то вроде современного персидского baj-gah, «платное место» (Cf. also Spiegel, Altpers. Keilinschriften, 2d ed., p. 233. Cf. likewise OP. Pati\grabana, Bh. 3. 4.).
Асадабад, расположенный на равнине у основания отрогов горы Альванд и снабжающийся водами ручьёв, которые спускаются с большого хребта, обладает плодородной почвой и умеренным климатом. Когда-то это место было широко известно. Якут аль Хамави, пишущий семьсот лет назад, говорит, что это была бывшая резиденция сына сасанидского царя Хосрова Парвиза (590-628 г.н.э.), хотя сам монарх проживал большей частью в Кангаваре. Арабский географ рассказывает забавную легенду, о том, что на полпути между Асадабадом и Кангаваром расположилась «Кухня Хосрова», однако, эта информация может быть поэтическим вымыслом. Но всякий раз, когда царь обедал, длинная вереница слуг "передавала посуду из рук в руки" на дальнее расстояние.

Его сын продолжил обычай отца, когда жил в Асадабаде. Яства, говорит Якут, должны были быть холодными, когда они достигали царя, даже если бы они неслись на крыльях орла, они не смогли бы сохранить жар обеденного костра. Но добавляет он, мы должны понять, что «Кухня Хосрова» (matbakh) была просто местом, поляной, где готовили обед для самого царя и его сына (See Yakut, pp. 34, 536).
Моё путешествие через пустынный перевал из Асадабада было завершено на следующий день, 20 апреля. Путь пролегал через суровые капли дождя, хлопья снега и слякоти, которые безжалостно приносились с севера в течение большей части дня. Только в пять часов после полудня я снова достиг Хамадана, завершив двенадцатичасовой непрерывный путь, по которому пришлось преодолеть расстояние в тридцать миль.

К огню, Сын Божий, Ормазд! Для тебя, огонь!
Сын Ормазда, будь благодатен за поклонение,
хвалу, умилостивление и прославление.
Авеста, введение, 2.

Две ночи и два дня мы отдыхали в Хамадане, поздно утром третьего дня продолжили путешествие на юг к Исфахану, чтобы посетить разрушенный Храм Огня недалеко от этого города. Погода и дорога были благоприятными, и мы достигли Нанадж на закате, проехав около тридцати миль. Обычно в день мы преодолевали пятьдесят, а иногда и семьдесят миль, но в этот раз из-за позднего отъезда из Хамадана, мы проехали меньше, чем обычно. Но почему-то навалилась дикая усталость, поэтому вид мягкой кровати вселял тихую радость. Перед сном Сафар начисто промыл все полы, свежий воздух навевал лёгкую дремоту. Было много разговоров о бандитах, ограбивших накануне ночью центральную почту. Но я не прислушивался к местным россказням и вскоре заснул. Наутро после хорошего ночного отдыха, свежим и полным сил я был готов к восхождению на гору. Верный Рахш, попив свежей горной воды и, позавтракав прошлогодним сеном, тоже был готов преодолеть путь в тринадцать-пятнадцать часов.

Наша кавалькада остановилась на вторую ночь в небольшой деревне Хассар. На следующее утро мы снова поднялись с петухами и проследовали по хорошо орошаемой равнине, которая питалась ручьями со скалистых холмов. Темп наших лошадей был хороший, и мы легко обогнали несколько караванов, которые стартовали на час раньше нас. Весь этот день условия были благоприятны для быстрого продвижения вперёд. Весенние работы крестьян в поле шли уже полным ходом, они обрабатывали землю, сажали рис. Земледелие в религии Заратуштры считается благим трудом (Vd. 3. 23-33).

Авеста рассказывает о крестьянских хозяйствах, полях, земледелии, она восхваляет труд крестьянина на земле, который возделывает землю правой рукой и левой. Высоко оценивается орошение засушливых земель, а также производство и сбор урожая. Все виды работ, связанные с грунтом, эквивалентны акту "праведности". Земледелец стоит в одном ряду со священником и воином в зороастрийском законе жизни. Сельское хозяйство в Персии сегодня широко развитая отрасль промышленности. Но со времён Авесты, за две тысячи лет, оно не совершило большого прогресса.

Персидское крестьянское хозяйство не отгорожено, как наше, но имеет свои границы, обозначенные траншеями и водотоками, которые Авеста описывает как "глубина и ширина собаки" (Vd. 14. 12-14.). Оно имеет свои пределы, показанные линией валов. Хозяйство приносит хороший доход сельским труженикам. Древесина в Персии дефицитный материал, особенно в засушливых частях страны. Правительству в настоящее время следовало бы поощрять садоводство, так как это делал царь Дарий (see Darmesteter, Le ZA. 2. 32; Jackson, JAOS. 21. 183; and Geiger, Ostiranische Kultur, pp. 373-387, Erlangen, 1882).

Орудия труда земледельца по-прежнему примитивного вида, и мои заметки о них будут служить комментарием к отрывку из Авесты, которая описывает древнего крестьянина (See Vd. 14. 10-11). Первое о чём хочется рассказать – это грубый, неотёсанный плуг (авест. aesha, перс. khish). Сделан он из спиленного дерева, одна ветвь которого в виде некой лопасти, окованной железом, служащая непосредственно для вспашки (Av. ayazhana paiti-darezana) (Vd. 14. 10). Это лёгкий плуг, он отличается от тяжёлого, который предназначается для глубокой борозды, к которому прикрепляются несколько хомутов, рассчитанные на несколько волов. Иногда к работе привлекались коровы и быки (ср. ав. gava azi, Ys. 46. 19; cf. Ys. 29. 5, etc). Такой способ вспашки земли до сих пор используется в Персии (see Vd. 14. 10., see Knanishu, Persia and its People, pp. 109-112, Rock Island, Illinois, 1899; Adams, Persia, pp. 153-155; and Ker Porter, Travels, 2. 533).

Другая сторона сельского хозяйства – это крестьянская одежда, которая осталась практически неизменной. Хочется думать, что традиция костюма сохранилась с древних времён, с эпохи создания Авесты (Vd. 14. 10, asmana havana, yavaranam zgeresno-vagba-nem; cf. also Knanishu, Persia, pp. 107-109. Query: cf. Nir. 94).
Муку получают с помощью машины, которая представляет собой круглый бункер или воронку, куда засыпается зерно, после его сбора. С этой машиной я бы сравнил zgeresno-vaghdhana, один из неясных терминов Авесты, применяемый к ручной мельнице.

Третий инструмент, используемый авестийским землепашцем, это лопата (аv. kastra). Персидская лопата имеет длинную ручку, к которой обычно крепится деревянная подставка для ног, служащая опорой при движении лопаты в землю. Иногда вместо деревянного полотна, делают металлическое. Верхняя часть лезвия иногда согнута на той стороне, на котором нога может отдохнуть. Это применяется в Курд-Балахе, недалеко от Исфахана, и особенно распространено на юге. Вскапывают небольшой участок два-три работника в основном босиком или одевают на ноги персидские givahs. Работают бок о бок, ударив лопатой в землю, затем поднимают её снова по звуку сигнала, работают в унисон.

Для обработки полей используются обычные большие грабли и борона, а иногда и плоский скребок, с шипами вокруг нижнего края с ручками, чтобы направлять его, тихо двигаясь за волами. Используется также молоток, чтобы разбить крупные комья земли после вспашки. К мотыге прикрепляются шнуры, их тянет один рабочий, в то время как другой направляет орудие (see Knanishu, Persia, p. 110; Adams, Persia, p. 154.). Серп, который используется во время сбора урожая, я опишу в следующей главе.

Способ молотьбы урожая столь же примитивен, как и в ранние библейские времена. Пшеница или ячмень обыкновенно топчут ногами волов или мулов, которые тащат по зерну своего рода сани; но иногда урожай измельчают с помощью шипованного ролика или используют специфическую цепь. После отделения зерна от соломы начинают процесс веяния, особенно хороший тогда, когда дует ветер. Гумно, как правило, расположено на окраине деревни, и лёгкие тележки (arabah) везут зерно в сарай крестьянина, или чаще в амбар помещика.

На третий день мы остановились на ночёвку в Лейлхахане, поселении на тысячу семей. В основном большинство населения этой деревушки армяне. Здесь меня посетил проповедник, преподобный Рабин Иосиф, который занимался распространением слова божьего, читая евангелие местным крестьянским жителям. Он хорошо говорил по-английски, изучив этот язык в миссии Урумии, и стал европеизированным человеком. Ему были интересны открытки с изображением зарубежных стран, которые он с интересом собирал. Он попросил меня добавить одну с видом какого-нибудь американского города для его альбома. Эту просьба я выполнил позже, выслав ему уже из Америки несколько открыток. Рабин дал мне полезную информацию о маршруте моего следования на следующий день и посоветовал ехать более длинной дорогой в Хомайн, потому что более короткий маршрут был в то время неспокоен и полон разбойниками, которые уже разграбили несколько караванов.

Ранним утром следующего дня мы встретились с Хомайном и уже к восьми часам направились в дом главы этого посёлка. Его двор был полон слуг, хотя сам он не вышел нас приветствовать, но сообщил через слуг о том, что будет готов принять нас через несколько минут. Он оказался радушным и хлебосольным человеком. Его манеры держать себя были восточными, но костюм он надел европейский. Свои наручные часы он старался выставить напоказ, чтобы мы не оставили их без своего внимания. Его чёрная шерстяная шляпа была полностью иранской по внешнему виду, однако, казалась точной копией головного убора, который носили в Сасанидский период. Вообще такие шляпы были широко распространены в этом районе. Наш хозяин подавал чай, оказывая радушное гостеприимство, он живо интересовался событиями мира и положением в местностях, которые я оставил позади себя, путешествуя по Персии. Вечером я покинул его, сопровождаемый двумя вооружёнными всадниками по дороге, которую считали опасной в тёмное время суток. Охранники оказались малополезными, они поднимали облака пыли, кружились вокруг меня и Рабина, и старательно стреляли по воображаемым грабителям, которые должны были прятаться в горах.

Гульпайган

Когда мы пересекали последний горный перевал, который оказался довольно опасным, я был бы очень рад этим бесполезным охранникам. Но на равнину, на которой лежит город Гулпайган, мы спустились без сопровождения. Здесь побывал когда-то знаменитый итальянский путешественник Пьетро делла Вале, следующий в Исфахан триста лет назад. Он говорил, что «город похож на Хамадан, но немного меньше по размеру». Пьетро делит название города на три составляющие: gul, pai, gаn, что является просто популярной этимологией (Pietro della Valle, Viaggi, 1. 449; Travels, ed. Pinkerton, 9. 21). По сути, название города Гульпайган довольно старое, на персидском звучит как Garbadakan, или Jarbadakan - такое название встречается у арабских географов, и в ещё более ранние времена. Говорят, что он был назван Самрой, в честь дочери Кианианской царицы Хумай, которая, как утверждается, основала его (See Yakut, p. 152, Barbier de Meynard, Diet. geog. de la Perse, p. 152). Якут (p. 153) говорит о ' Jarapadakan ' (Gulpaigan) как о «большом и знаменитом месте» (Sadik Isfahani, Geo. graphical Works, p. 86; Mokaddasi, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 3. 257, 402; and Ibn Khordadhbah, ed. De Goeje, 6. 20, 155, Tomaschek, Zur histor. Topog. von Persien, in Sb. Akad. Wiss. zu Wien, 102 (1883), pp. 168, 171).

Две широкие дороги ведут через город. Поскольку у нас не было местного гида, чтобы сделать правильный выбор, мы просто пошли по правой дороге, которая была длиннее, но её преимущество было в том, что она шла через весь Гулпайган и уводила в нижний конец главной улицы. Таким образом, мы смогли увидеть все достопримечательности города, который я считал местом значительной деятельности. На пути следования я заметил ряд больших камней, украшенных резьбой, которые выглядели так, как будто они принадлежали временам далёкой древности. В центре стояла скульптурная композиция из нескольких баранов с рогами, изогнутыми в тугую спираль. Они напоминали гранитные фигуры, которые я видел в других местах старых армянских поселений, особенно в могильнике рядом с Дилманом (Ker Porter, Travels, 2. 614 (illustration)). Город оставил прекрасные впечатления, вызывающие исторический интерес. Гулпайган – это огромное непаханое поле для археологических работ и исследований, хотя Кер Портер был против мнения, что город имеет богатую и очень древнюю историю жизни (Ker Porter, Travels, 2. 67-68).

Я не прекращал расспрашивать о древних реликвиях, ибо было почти три часа дня, и мне не терпелось добраться до следующего города. Мы долго искали место для отдыха, но все караван-сараи были переполнены, поэтому мои погонщики мулов вынуждены были лечь на землю рядом со своими животными, за неимением других помещений. После часовой передышки, мы продолжили наше путешествие, так как времени было достаточно для того, чтобы до наступления темноты прибыть в следующий город.

Наш маршрут лежал через пустынную равнину, две стороны которой окружали бесплодные холмы, их невысокие отроги иногда преграждали нам путь. Около основания одного из этих выступающих мысов бездарный гид, которого я нанял в Гулпайгане, чтобы показать нам дорогу, жестоко поссорился с моим караванщиком и вытащил свой карабин, чтобы застрелить обидчика. Разразился грандиозный скандал. Быстро пришпорив своего коня, я направил его на дебошира, отвёл его прицел и оттолкнул негодника в сторону. Решив не искать причину громкой потасовки, я просто выгнал несостоявшегося гида, с угрозами, запугиванием и шантажом. Избавившись от него, возбуждённый караван снова восстановил порядок и дисциплину. У нас больше не было проблем с порядком и безопасностью в караване, но и не было даже захудалого проводника.

Пришлось довериться удаче в поисках нашего пути. Это было не сложно, нам удалось добраться до места назначения ещё до темноты. Мы прибыли в город Банишан, или Ванишан. Пьетро делла Вале называл этот городок «Онисьон» (Pietro della Valle, Viaggi, 1. 450; Travels, ed. Pinkerton, 9. 21). Банишан необычайно зелёное поселение, в нём много парков, садов, скверов. Всё это весенне-зелёное море, утопающее в цвету и солнце, дарили предвкушение ещё больших достопримечательностей Хонсара, где мы уже завтракали следующим утром.

Сады Хонсара

Хонсар оставил впечатление террасных холмов, обильных ручьев, зелёной листвы и цветущих фруктовых деревьев. Город живописно расположился в длинном и узком ущелье, вдоль которого он простирается на пять-шесть миль. Мы ехали у подножия гор, обозревая всю эту необъятную красоту.

Здесь проживает около двенадцати тысяч жителей, основание города причисляют ко времени Александра Македонского, который, как полагают, прошёл этим путём в Экбатану (Ker Porter, Travels, 2. 70; Zolling, Alexanders des Grossen Feldzug in Central-Asien, p. 79, Leipzig, 1875). Персидское название города - Khuansar, Якут аль Хамави говорит, что город имел репутацию поэтического места, т.е. здесь родилось несколько не очень известных поэтов (Yakut, p. 195; cf. Barbier de. Meynard, Diet. geog. p. 195; Sadik Isfahani, p. 94; Tomaschek, op. cit. p. 170). В дополнение к романтическим страницам и историческим ассоциациям в Хонсаре процветает хлопковый бизнес. Хонсар и Гулпайган образует единый административный округ, который приносит значительный доход правительству (See Curzon, Persia, 2. 480). Единственное, что омрачало общий вид красивого города – это разделка овец прямо на улицах.

После того, как мы оставили Хонсар и взошли на горные тропы, мы столкнулись с одним из тех внезапных изменений погоды, которые так характерны для Персии. Нам пришлось бороться на протяжении почти трёх часов с обильным снегопадом, ноги лошадей утопали в слякоти, потоках воды и жирной грязи. 25 апреля в самой середине весны причуды погоды перенесли нас обратно в самое сердце зимы. Пройдя около четырёх миль, я заметил заснеженные очертания прямоугольной формы, которые выглядели так, как будто это была одна из тех квадратных dakhmah, или Башен молчания, построенная почти три столетия назад (Olearius (1600-1671), Persianische Reise-beschreibung, p. 296, Hamburg, 1696).

Я спешился, чтобы осмотреть общий контур, но снег мешал провести тщательное исследование. Вокруг в беспорядке валялись разбитые кирпичи, в середине площадки находилось небольшое углубление. Подобные ямы в центре строения, как правило, находились во всех dakhmah. Специально разрушить это древнее строение, чтобы использовать кирпичи для постройки своих домов, люди не могли, потому что расстояние от ближайших деревень немалое. Однако надо помнить, что в ранние времена весь регион был заселён зороастрийцами и ближайшая дорога ведёт к знаменитому храму огня, сохранившемуся недалеко от Исфахана. Это полуразрушенное святилище было моей ближайшей целью.

Аташ Каде около Исфахана

Остановившись на одну ночь в Курд Балахе, проведя вторую в Хаджабаде, рано утром третьего дня наш караван прибыл к стенам древнего храма огнепоклонников, который широко известен как Atash Kadah или Atash Gah, и расположен по дороге на Исфахан. Небо было необычайно ясно, чисто, без единого облачка, впрочем, это присуще для апрельского утра в Персии. Над равниной за пределами Наджафабада трепетал мягкий свет рассветного утра. Наш караван медленно двигался по проторенной тропе; погонщик Шахбас дремал в седле; но одним глазом наблюдал за верблюдами, чтобы первым увидеть стены Аташ Гаха. Мы въехали на вершину «Холма Храма Огня». На линии горизонта неожиданно возникло перед моими глазами чистое озеро, огранённое нежно зелёными кипарисами, и мне казалось, что это красивое место должно быть одним из тех персидских парков, или "райских уголков", которые были так очаровательны в Древней Персии. Я инстинктивно пришпорил лошадь, но… вдруг картина исчезла.

Через минуту я понял, что был обманут коварным миражом. Это первый из немногих моих опытов общения с этим волшебным явлением, которое превращает камни в разрушенные замки, кусты в войска всадников, лужи в просторы чистой воды, и мух в высокие горы. Настолько ярким было это первое впечатление, что мне потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от удивления. Впервые в жизни я засомневался в качестве своего зрения, увидев разрушенный храм.

Одинокая святыня стоит на вершине холма, она возвышается на расстоянии около семисот футов над равниной в трёх-четырёх милях от Исфахана. Подъём по вьющейся ввысь тропе, начинающейся с юго-восточного склона возвышенности, продолжался по естественным выступам каменной скалы. Кусочки кирпича и керамики из желтоватой глины покрывали неровные дорожки, некоторые из них были украшены декоративными рельефными линиями.

Разрушенный храм стоит на холме, он возвышается на четырнадцать футов в высоту и пятнадцать футов в ширину, он восьмиугольной формы, и сложен из больших необожжённых кирпичей. Крыша куполообразная, но большая часть свода упала. Восемь дверных проёмов смотрят на каждую из сторон света. Здание возведено непосредственно на природном камне, часть которого в середине пола создаёт углубление. Размеры храма следующие: высота, 14 футов (4,00 м); диаметр, 15 футов (4,50 м); высота дверных проемов 7 футов 3 дюйма (2,20 м); ширина дверных проемов 3 фута (1,1 м). Отштукатуренные колонны из кирпича образуют боковые стороны дверных проёмов и поддерживают крышу. При входе в осыпающийся храм я заметил над каждой дверью «затонувшую» нишу, линии которой изогнуты симметрично к середине таким образом, чтобы создать арочную отделку каждого входа.

В стенных панелях сохранились следы коричневатой штукатурки и лепнины, а также в частях купола и стенах, которые были выше обычной досягаемости, которые оставались всё ещё нетронутыми. В воображении рисовались первоначальные формы стен, отделанные плиткой, белоснежным мрамором, обрамлённые каменными панелями. Не было никаких следов надписи, барельефа или скульптуры, кроме современных персидских имён, начертанные теми, кто вскарабкался сюда для того, чтобы только оставить свои следы. Оказывается, восточные люди в этом плане ничем не отличаются от представителей западной цивилизации, они также пылают особой «любовью» к написанию своих автографов на чём попало.

Пол святилища был 13 футов 8 дюймов в диаметре (4.16 м.); он был почти круглой формы, и помещался в центре известкового основания, того, что, вероятно, был фундаментом, на котором покоился огненный алтарь. Под обломками я нашёл пепел; кто знает, может быть, это остатки того дерева, который давал жизнь пламени огня древних магов?

В дополнение к величайшей святыне, вершина холма увенчана остатками ряда зданий, которые собраны около храма, но стоят немного ниже его, и занимают юго-восточный, восточный и северо-восточный стороны гребня холма. Эти здания образуют вместе часть общего храмового комплекса, который, вероятно, служил обителью для священников, хранящих святой вековой Огонь изо дня в день, из ночи в ночь. Возможно, здесь была храмовая сокровищница. Дизайн и оформление зданий напоминали разрушенное святилище Огня, встреченное около города Абаркух по дороге в зороастрийский Йазд.

Чтобы осмотреть разрушающиеся стены, мне пришлось спуститься на несколько шагов вниз от священного здания, которое было интересно больше остальных строений. Одна из стен разрушенного здания на юго-восточной стороне, устремлённая ввысь, привлекла моё внимание. Оказалось, что это были остатки череды залов и комнат, построенных из глины и кирпича по определенному плану строительства, но все они были в безнадёжно разрушенном состоянии. Я повернулся в северо-восточную сторону гребня. Здесь нашёл ещё более сложную структуру строения, но в ещё худшем состоянии разорения, чем предыдущую.

Одна комната, площадью около двадцати футов ещё находилась в довольно хорошем состоянии, чтобы можно было разобрать её общие очертания. К сожалению, она почти наполовину заполнена грязью и мусором. Стены из глины и отштукатуренного кирпича, две боковые стены, которые не имели дверного проема или окна, были украшены полукруглыми арками. Колонны из необожжённого кирпича, стоят в изящном порядке, создавая художественный эффект.
В стене были ниши, которые очень напоминают знакомое оформление современных персидских домов. Другие две стороны зала были построены в виде арок, выходящими в сторону равнины; из них открывался вид на серебряную нить реки Зендах-Руд и богатую череду садов Исфахана, резко контрастировавших с развалом и полным разрушением, которое царило вокруг Аташ Каде.

Помимо комнаты, которую я описывал, стояло ещё одно разрушенное помещение, на стенах которого сохранилась штукатурка. Оно было небольшим, меньше первого и не было украшено никакими арками и нишами.
После осмотра руин я сделал несколько зарисовок общего контура холма, три края которого с довольно крутым уклоном, с четвёртой стороны оборонительная укреплённая стена, которая охраняет подход к святыне. Никто не знает, что случилось в далёком прошлом в этих местах, почему так всё забросили и разрушили. При спуске с холма, на его склоне, несколько в стороне разместились арочные углубления. Они похожи на пчелиные соты, сооружённые из больших высушенных на солнце кирпичей, как в Рее.

Некоторые из этих углублений были маленькими, другие довольно большими. Одну конструкцию я тщательно измерил, она оказалась двенадцать футов в длину, три фута в ширину и менее четырёх футов в высоту. Первоначальное назначение этих арок неизвестно. Их положение слишком уязвимо, чтобы позволить себе предположить, что они были использованы для хранения храмовых сокровищ. Возможно, это были отшельнические кельи, или место хранения древесины для возжигания священного огня.
Это лишь один из интересных вопросов, связанных с храмом Огня и его историей. По причине того, что вопрос разрушенных зороастрийских храмов мало изучен, считаю долгом более подробно описывать их внешний вид и пытаться восстановить историю существования храмов Огня.

Ранние описания храма

Эта тема также мало описана у самых ранних европейских путешественников: Джозефа Барбаро, Пьетро делла Валле, Герберта, Олеариус и Манделсло.
Тавернье в семнадцатом веке первый из западных востоковедов рассказал о храмах Персии. Сведения этих исследователей внесли свой вклад в изучение древней зороастрийской истории. Тавернье, который совершил несколько путешествий в Персию между 1638 и 1663 годами, рассказывает о руинах, которые, по его мнению, были разрушенной крепостью. Эти развалины он не связывает с древней религией Персии. Он пишет: «на юге, примерно в двух лье от Исфахана, лежит очень высокая гора, на вершине которой с западной стороны находятся остатки очень большой крепости. Царь Дарий дал сражение Александру Македонскому на этой равнине. На одной стороне холма есть два небольших грота, естественный и искусственный, в них обоих находятся природные источники» (Tavernier, Travels, p. 149, London, 1684).
Дальер-Десланде (1665) просто упоминает горы в связи с Габром, расположенном в пригороде Исфахана (Daulier-Deslandes, Les Beautez la de Perse, p. 51 (Hyde, Historia Eeligionis Veterum Persa rum, p. 359)).

Шарден (1666, 1677) ограничивает свои замечания несколькими словами о "Le Bourg des Guebres", когда он описывает известное поселение Габр близ Исфахана. Этот городок был расчищен Шах Аббасом для того, чтобы обеспечить безопасное проживание царской семье в ближайшей резиденции (See Chardin, Voyages, 2. 105, Amsterdam, 1735; Also Curzon, Persia, 2. 47).
Белл (1715) повторяет историю, в которой говорится о Дарии и Александре. Англичанин говорит: «около трёх-четырёх миль к югу от города видны развалины башни на вершине горы, где говорят, Дарий сражался с Александром Великим» (Bell, Travels in Asia, ed. Pinkerton, 7. 308, London, 1811).

Кер Портер (1821) посвящает параграф описанию холма и завершает свои наблюдения следующими словами: «Аташ Коу — это искусственная гора, стоящая рядом с городом Гуебрес, в котором живут последователи Мухаммеда. Они вновь заселили места, когда-то заселённые предками первых поселенцев, живших на берегах Зеиндеруда. Эти первопредки почитали древний храм, стоявший на вершине горы» (Ker Porter, Travels, 1. 437). Последнее заявление Кер Портера подчёркивает древность места; но он ошибается, называя гору "искусственной", как показал анализ породы холма, состав его только из природных материалов.

Сэр Уильям Осли (1823) оставил небольшую заметку о холме: «Вид из Джульфы открывается прекрасный: над мостом возвышается гора на высоту пять-шесть миль. На её вершине находятся останки древнего строения, принадлежащие, как гласит традиция, разрушенному Храму Огня. Местное название горы Kuh atesh Kadah or аteshgаh (Ouseley, Travels, 3. 49, and pls. Ivi, c, London, 1823).
Юссхер (1865) даёт краткое описание горы и рассказывает о кирпичах большого размера, разбросанных в руинах; он добавляет, что храм Огня был возведён «Ардаширом или Артаксерксом» (Ussher, Journey from London to Persepolis, p. 595, London, 1865).

Лорд Курзон (1892), оставил потомкам пару фраз на эту тему: «На вершине скалистого холма стоят глинобитные развалины. Они называются Аташ Гах, по традиции, здесь был воздвигнут алтарь Огня Ардаширом (Артаксеркс) Лонгиман. Традиция может быть древняя, но нынешние руины не старые» (Curzon, Persia, 2. 58).

К этим скудным заявлениям можно в настоящее время добавить больше материала, который прольёт свежий свет на тему зороастрийских мест поклонения, сохраняющих в себе историю храма Огня более тысячи лет. Сегодня источники по данному вопросу есть на арабском языке, авторы – это путешественники и географы IX-Х веков. Они, например, называют интересующий нас храм Огня именем Marabin или Maras. Есть разные варианты его прочтения, может быть, это было название деревни или района в окрестностях Исфахана. Чтение в непонятом тексте легко объясняет эти различия в написании слова Марас, Мараш, на самом деле вариант Марабин – ближе всего к истине. Птолемей (Geog. 6. 4. 4) упоминает место под названием Мападдиов возле Аспаданы (то есть Исфахан), но утверждать, что это было указание на город Марас с полной уверенностью невозможно (cf. Tomaschek, Zur historischen Topographic von Persien, p. 171).

Идентификация местоположения

Первый из восточных путешественников, кто описывает район Исфахана – это Ибн Кхордадхбах (816 г.н.э.). Он рассказывает о деревне «Марабин (т.е. Марас), в которой есть цитадель Тахмурат, а в ней храм Огня» (Ibn Khordadhbah, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 6. 20, p. 16).
Хамадхани (ed. De Goeje, 5. 265) говорит: «когда воцарился Тахмурат, он построил деревни Марабин (Марас) и Рувандаст в районе Исфахана» (5. 263). Он также упоминает Джей (Джульфа). Это заявление доказывает, что даже во времена Ибн Кхордадхбах храм считался очень древним.

Второй известный писатель Масуди, который умер в 957 году, описывал в 943-944 годах: «на его золотых лугах стоит храм Огня, вблизи Исфахана, как второе из семи святилищ, которое изначально посвящено поклонению Солнцу, Луне и пяти основным планетам. Его утверждение таково: «второй из этих храмов расположен на вершине горы под названием Марас (Марабин), недалеко от Исфахана. Там были идолы, пока их не истребилил Царь Юстасф (т. е. Виштаспа, покровитель Зороастра), когда он принял религию магов и превратил святыню в храм Огня. Святилище расположено в трёх farsakhs от Исфахана и до сих пор в большом почитании у магов». Оригинальный текст Масуди и французский перевод можно увидеть в Les Prairies d'Or, ed. Barbier de Meynard, 4. 47, Paris, 1865. Могу добавить, что Muhammad Hasan Burhan (1651) повторяет то же утверждение, что и я (see Vullers, Lexicon Persico-Latinum, s. v. Maras). Это важное заявление Масуди убедительно доказывает, что храм не был в руинах в начале десятого века нашей эры. Эта традиция (как и предыдущее упоминание Тахмурат) восходит к древним дням до прихода Заратуштры, поскольку существовавшие идолы почитали как святыню и только царь Виштаспа превратил их в храм Огня. Считаю, что это святилище могло быть построено во времена правления Сасанидов, но его также можно причислить и к более раннему периоду.

Это место, безусловно, было древним, о чём свидетельствуют заявления восточных авторитетных источников, которые были процитированы. Могут быть основания для того, чтобы сделать больший акцент на приведенной выше традиции, связывающей храм с именем Ардашира Долгорукого из династии Ахеменидов. Этот монарх царствовал в 465-425 годах до н.э., через полтора века после Виштаспы, как говорится в Бахман Яшт, он распространил религию Заратуштры по всему миру (BYt. 2. 17; see my Zoroaster, p. 160).

В подтверждение предположения в отношении Бахман Яшта и связи его с этим конкретным храмом Огня могу привести цитату третьего восточного писателя ибн Ростана (около 950 н. э.), который говорит: «Marabin граничит с городом Jei. Это было одно из первых строений Хосрова во время начала его царствования. Кей Кавус, говорят, проживал там, благоустраивал и украшал храм. По его приказу на вершине горы была возведена грозная и величественная цитадель. Она возвышалась над долиной Зендах Руд, с вершины которой открывается вид на долину и на всю страну, подчинявшуюся великому правителю (The text Zarrinrudh). Но царь Бахман, сын Исфандера (т. е. Вохуман Ардашир Долгорукий), овладел им и сжёг его (See my Zoroaster, pp. 157-163); построив под ним твердыню и установив в ней святыню огненную, которая стоит до сего дня, и даже Огонь в нём остаётся» (Ibn Rostah, ed. De Goeje, Bibl.Geog. Arab. 7. 152-153).

Похожая история связывает храм с именем Ардашира Dirazdast Бахмана (Артаксеркс Лонгиман), сохранившаяся в летописях, написанная Хамзой из Исфахана (XI век н.э.). Он, как уроженец этого города, был хорошо знаком с местными традициями. Хамза пишет следующее относительно Ардашира Бахмана: «Он основал за один день три храма Огня в провинции Исфахан. Первый было на востоке, второй – на западе и третий посередине. Первый из них расположен недалеко от цитадели Марин (т. е. Mar[ab]in, или Maras) и является огнём Шахр Ардашира. Слово Шахр, означает район, Ардашир имя царя Бахмана. Второй храм – Огня Зервана Ардашира, расположенный на территории Дарака называется Барках. Третий – Огня Михр Ардашира, расположенный на территории Ардистана» (See Hamzah of Isfahan, Annalium Libri X, ed. Gollwaldt, 2. p. 27, Leipzig, 1848). Про названия Дарак и Барках написал Якут (pp. 99, 222), он (p. 509) кратко упоминал только о месте, которое называет Марбанах, расположенное в половине фарсаха от Исфахана, но, ни слова не говорит о храме Огня.

Следует упомянуть ещё одну восточную цитату, которую я нашёл в персидской истории Исфахана, изданную на основе арабского оригинала. В 1030 году н.э. Муфдалл ибн Сеид ибн Аль Хусейн Аль Мафаррукхи по прозвищу Risаlatu Mahdsini Isfahan писал ошибочно, что храм построен в правление Пируза, сына Йаздагарда (459-484 г.н.э), приписывая его возведение в Адхар-Шапуру, главе села Муристан в районе Марабин (Browne, A Rare Manuscript History of Isfahan, in JRAS. 1901, pp. 417-418).

Вопрос основания храмов Огня во времена Ахеменидов или причисление нынешних руин эпохе Сасанидов остаётся открытым. Настоящие исследования добавят свою частицу знаний о святилище и его месте, сохраняя свою вековую историю на протяжении пятнадцати веков. В настоящий момент достаточно знать, что священный Огонь веками горел на алтаре, но какому конкретно зороастрийскому божеству посвящён был храм, определить уже невозможно.

Мы приехали в город под названием
Спахам, который до недавнего времени
был известным городом.
Джосафа Варбаро (1474),
«Путешествие в Персии», с. 71.

Сады, дворцы и павильоны, мечети и медресе, базары, великолепные мосты, и, прежде всего, великолепная царская площадь – это впечатления, которые путешественник получает от Исфахана. Они такие яркие, что время притупляет их очень медленно. Город считался столицей Персии с XVI по XVIII век, прежде чем Тегеран узурпировал свою власть в качестве столицы шахского владычества. Исфахан, тем не менее, сохраняет свой традиционный титул Nisf-i Jahan, «Половина мира», несмотря на то, что остальной мир сегодня может знать его только как центр торговли коврами, или, возможно, как место персидского романа Хаджи-баба из Исфахана.

Город находится в главном тракте страны, который простирается вокруг него на многие километры. Вход в город осуществляется через лабиринт, обнесённый стеной виноградников и садов, разнообразие цветов которых напоминает персидский ковер. Мечети пронзают линию неба, их стройные минареты и бирюзовые купола соперничают с лазурным цветом небосклона. Тополя и платаны придают изящество и зелёный оттенок местности. Отдалённые холмы образуют зубчатый фон общей картины. Особенностью ландшафта является большое количество голубиных башен, которые стоят вдоль дорог и возвышаются кое-где на равнине. Эти башни построены из глины и кирпича, они похожи на ветряные мельницы, которые потеряли свои руки и паруса. Голубиные башни дают убежище для мириад голубей и образуют прибыльный источник дохода для тех, кто продаёт помёт птиц, который используется в качестве удобрения на полях.

В отношении достопримечательностей Исфахан предлагает путешественнику, больше интересных объектов, чем любой другой город Ирана. Но всё великолепие, которым город обладал триста лет назад, он растерял за то время, когда потерял статус столицы Персии. Ранние европейские путешественники, такие как Тавернье, Шарден, Сансон, Фрайер и Кемпфер, посетившие Исфахан в годы правления шаха Аббаса Великого, чьё щедрое гостеприимство для иностранцев не знало границ, описывают его двор. Город никогда полностью не оправился от удара, который ему нанесло в восемнадцатом веке афганское вторжение. Разрушения нанесли такой большой ущерб, что императорский престол пришлось перенести в Тегеран.

Однако, осталось достаточно много старого блеска, для того чтобы сделать Исфахан – персидским Дели и достойным соперником его современному преемнику на каспийском побережье. Некоторые современные писатели продолжают оплакивать упадок Исфахана и его исчезнувшую славу, называя Исфахан Zil as-Sultan, что означает «Тень Султана», принадлежащая его правителю, брату шаха, который символизирует ту тень, какую Тегеран отбрасывает на Исфахан. С этим пессимистическим взглядом трудно согласиться, глядя на великолепные мечети, медресе и прекрасные царские дворцы. Общий вид города сегодня поражает воображение, растёт благосостояние жителей, хорошо развита коммерческая деятельность, присутствуют признаки растущей торговли, рисующие обнадёживающее будущее.

Я назвал Исфахан современным городом, таким он выглядит сегодня благодаря сохранившимся следам красоты, которые оставил здесь шах Аббас I (современник королевы Елизаветы) и его преемник в семнадцатом веке. Исторически Испахан, или Исфахан, как обычно называют его местные жители, может претендовать на великую древность. Греческий географ Птолемей во втором веке после Христа, упоминает его под именем Aspadana, которое переводится с древнеперсидского как «Иметь лошадей в подарок» (Ptolemy, Geographia, 6. 4. 4).

История Исфахана

В пехлевийских текстах Исфахан упоминается как Spahan. В одном случае это название встречается в Авесте в комментариях (Phl. Vd. 2.23(52) cigun Spahan). В другой истории идёт рассказ о том, что правителем города был Спартак (see Justi, Iranisches Namenbuch, p. 307 b), который был, по-видимому, братом героя Рустама (Bd. 31.10, tr. West.SBE.5.140). Рустам и царь Кей Кавус побеждают врага Персии Афрасиаба в битве возле Исфахана (see Great Iranian Bundahishn, 41. 7, tr. Darmesteter, LE ZA, 2.402; cf. also West, Grundr.iran.Fhilol. 2.102). Ещё одно небольшое упоминание об Исфахане есть у Shikand Gumanik Vijar, 2.2 (West, SBE. 24.123, ed. Hoshangji and West, pp. 11.188).

Самая древняя часть города, расположенная в современном пригороде Джульфа, называлась арабами Джей, на пехлеви Грал, классическое название Габае связано каким-то образом с именем Кави – кузнецом, легендарным героем (cf.Shatroiha-I Airan,53 Gaf jr Gae, Strabo, Geog. 728 (ed.Meineke, 1015.2, and Ptolemey, Geog. 6. 4. 7. See Marguart, Eransahr .p.29. Persian Sad Dar, 63, 5 (sf. West, SBE. 24.323.) Justi, Grundr. Iran. Philol. 2. 485). По легенде он родом из Исфахана. Кави возглавил восстание против тирана Zohak, или ажи Дахака из Вавилона. Zohak представляет собой монстра, из его плеч росли две змеи, которых нужно было кормить каждый день мозгами детей. Когда тиран заставил убить двух сыновей Кави, кузнец поднял восстание, водрузил свой кожаный фартук на копье как штандарт и прошествовал с героем Феридуном в Вавилон. Они свергли и убили чудовище. Кожаный фартук, установленный на копье, стал национальным флагом Персии, сохранение этой драгоценной эмблемы было доверено Исфахану, и осталось его привилегией на века (See Yakut, p. 43).

Четверть населения Исфахана евреи, в начале времён их назвали Yahudiah. «Еврейство» получило своё имя по персидской традиции, по названию колонии евреев, которые пришли в Исфахан в качестве изгнанников из Иерусалима во время правления Навуходоносора (Al-Hamadhani, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 5. 261-262, and Yakut, p. 613. On Nebuchadnezzar cf. also Gray, Kai Lohrasp and Nebuchadrezzar, in WZKM. 18. 291-298). Сасанидской царь Йаздагард полюбил еврейскую принцессу Гаэ и сделал её своей королевой. Исфахан, стал городом потомков этих изгнанников (See Shatroiha-i Airan, 53 (ed. Modi, pp. 111-113), and compare Darmesteter, Textes Pehlvis relatives au Judaisme, 2. 41, in Eev. Еtudes Juives, 19. 41; idem, La Heine. Shasydn Dokht, in Actes du Huitieme Congres International des Orientalistes, sec. 2. 193-198, Leiden, 1892).

В Исфахане довольно обширное поселение персидских евреев, насчитывающее около пяти тысяч человек.
История Исфахана со времён нашествия арабов мало чем отличается от истории других персидских городов, которые были последовательно завоеваны Махмудом Газни, Дженгиз Ханом и Тамерланом вплоть до конца шестнадцатого века, когда шах Аббас возвёл город в ранг столицы империи, достоинством которой она уже пользовалась, правда только над ограниченной провинцией.

Славу своего прошлого центрального положения Исфахан прочно держит в памяти своих жителей и иностранных путешественников. Даже если сегодня Тегеран имеет прочное преимущество в том, чтобы быть более открытым для Европы, несомненно и то, что в течение двух столетий своего господства Исфахан заслужил славу о красоте, в которую верил великий шах Аббас (see Browne, JEAS. 1901, pp. 411-446, 661-704. Cf. also Houtum-Schindler, Eastern Persian Irak, pp. 119-129, London, 1897).

Знаменитая площадь

Топографию Исфахана легко понять, если мы знаем, что город находится на северной стороне Зендан Руд, и что Джульфа, его армянский пригород, лежит на южной стороне реки и соединён с основной частью города несколькими прекрасными мостами. Сердце города и центральная достопримечательность – это великолепный Meidan-i Shah, царский дворец с прекрасным садом и большой площадью, которые упоминаются даже в Шахнаме. Дворец является одним из самых внушительных строений, которые я когда-либо видел (See Firdausi, Shah Namah, ed. Vullers-Landauer, 2. 746, and tr. Mohl, 2. 423).

Его длина с севера на юг составляет более четверти мили, ширина с востока на запад почти одну восьмую мили. По мере того как мы наклоняемся над ровной поверхностью, мы начинаем видеть мир с неожиданного ракурса, так и Исфахан триста лет тому назад. Представляешь, что когда-то правители в столице проводили парады традиционной верховой езды для персидских воинов здесь, на старинной площади. Приз, иногда золотой кубок, водружался на вершине шеста в середине обширной арены. Скакали всадники, выпускающие свои стрелы прямо на ходу, или оживала древняя игра поло, в которую играли знатные почитаемые правители города. Большой мраморный столб, на котором висели мишени для стрельбы всё ещё стоит на конце площади для того, чтобы придавать направление летящему мячу. Вот, что об этом говорит Омар Хайям:

Не спрашивают мяч согласия с броском.
По полю носится, гонимый Игроком.
Лишь тот, Кто некогда тебя сюда забросил, -
Тому всё ведомо, Тот знает обо всём.

Но в поло здесь больше не играют; только эпизодические парады, шествия и автопробеги, иногда старые модели машин ведут здесь свой медленный путь; через площадь сегодня везут товары на базар. Четыре стороны Майдана окаймлены невысокой стеной зданий, единый контур крыш которых перемежается в разных точках величественными постройками, имеющими ценные архитектурные достоинства.

Даю только краткое описание этого исторического места, ибо невозможно уже добавить что-либо новое, необычное, поражающее воображение ко многим другим авторам, которые уже успели оставить свои строки впечатлений со времён Тавернье, Шарден-Курзона и Брауна (Lord Curzon, Isfahan, Persia, 2. 18-69).
На северной стороне около дороги, ведущей на базар, находится Nakarah Khanah, «Мьюзик-Холл», «Полоса башни». Как и в Урумии и других городах Персии, на площади раздаются сигналы рога и выстрел из пушки, отмечающие восход и заход солнца. На восточной стороне площади светится синий купол мечети Шейха Лутфуллы, которая построена несколько веков назад. На южной стороне, ближе к середине, находится арочный портал, ведущий к красивой мечети Масджид-и Шах, «Царская мечеть».

Это прекрасный образец мусульманского святилища, основан в 1612 году шахом Аббасом, но сейчас, к сожалению, начинает приходить в упадок. На западной стороне большой площади, ближе к южной оконечности возвышается Царский дворец с грандиозным входом Али Капи, своего рода "Возвышенная porte." Али Капи с его высоким крыльцом открывает вход в колонный зал, в котором цари Сефевиды принимали послов. Он был использован также в качестве убежища для беглых должников и убийц. Сегодня царский дворец занимает правитель Исфахана принц Зилл-а Султан. Эта резиденция принца занимает значительную площадь со своими садами, кортами, и павильонами, один из которых, Chahal Situn, "Зал сорока колонн", был известен как веранда и тронный зал Шаха Аббаса.

Базары в Исфахане лежат за рядами зданий на северной и восточной стороне площади. Нужно пройти два-три километра под тенью зелёных платанов, вернее протолкнуться сквозь толпу верблюдов, мулов, тюков, носильщиков, покупателей, продавцов и менял и придёшь на базарную площадь. Базары имеют все характерные восточные черты. Их торговля сохранила для города некоторый престиж древнего города, который когда-то принадлежал Исфахану как торговому центру Персии. Парчовые полотна, войлочные изделия, сёдла, оружие и доспехи, посуда, изделия из серебра и из металла. Каждый день на базаре раздаётся стук молотка медника и удары молота кузнеца, творящего изделия из латуни. Они усердно занимаются изготовлением полезной кулинарной утвари и сосудов, которые часто становятся художественными образцами персидской металлообработки. К западу от Мейдана и за пределами территории Царского дворца вьётся парковая аллея, ведущая к реке. В крайней западной части, начиная с большой набережной, раскинулись сады известные под названием Hasht Bahisht, '"Восемь кругов Рая".

Chahar Ваgh и большой мост

Посреди этого "райского" сада стоит беседка, построенная Шахом Сулейманом, около 1670 года, это древний шедевр искусства династии Сефевидов, но с увяданием династии его красота и пышность ушли в прошлое (see Curzon, Persia, 2. 36-38; Brugsch, Im Lande der Sonne, pp. 317-319). Сам гранд-авеню называется Chahar Ваgh, «Четыре сада», в которых посадил виноградники Шах Аббас, когда украшал свою столицу. Это место иногда называют Елисейские сады Исфахана. Это длинный бульвар, почти три четверти мили от начала и до конца, и двести футов в ширину. Вдоль аллей бегут ручейки, перемежаясь фонтанами, высокие тополя и платаны, создают спасительную тень в дни, полные изнуряющей жары. Сегодня знаменитый сад забывает свою былую красоту, его окружает очевидное пренебрежение и увядание.

На восточной стороне этого затенённого проспекта, стоит впечатляющее здание, привлекающее внимание. Это медресе, образовательное учреждение, построенное около начала восемнадцатого века Шахом Хусейном, чьё имя оно в настоящее время и носит. Медресе предназначено для обучения мулл и дервишей. Красивый портал, с дверями инкрустированными латунью и отделанные серебром, вызывает восхищение, а его бирюзовый купол, опоясанный арабесками насыщенного жёлтого цвета, поражает своим изяществом. Но большая часть изысканной плитки на куполе отвалилась, некоторые из мраморных панелей на наружных стенах здания исчезли, зияют чёрными дырами разбитые окна. Несмотря ни на что в стенах медресе, в его арочных кельях, мусульманские студенты продолжают изучать Коран. В часы досуга они находят минутку, чтобы выкурить свои кальяны вокруг пруда, окружённого древними платанами, бросающими спасительную тень на раскалённые камни внутреннего двора.

Павильон зеркал

В конце аллеи Chahar Ваgh находится большой мост. Это один из пяти мостов, которые ведут за Zendah Rud в Джульфе. Этот мост называется Pul-i Ali Verdi Khan, по имени выдающегося генерала шаха Аббаса, он считается одним из красивейших мостов в мире. Мост около двенадцати ярдов в широну и триста восемьдесят восемь ярдов в длину, через реку последовательно протянулись тридцать четыре арки, построенные из прочного кирпича. Спроектирован и построен мост в виде виадука. Главная достопримечательность его – это графические аркады с каждой стороны, предназначенные для пешеходов. Арочные сооружения дают свободный проход проплывающим мимо кораблям. Сводчатый проход пронзают каменные арки, на которых построен мост, который может использоваться в качестве дополнительного пути передвижения, если это необходимо, то и весь день, от рассвета до заката, до темноты, до сигнала комендантского часа, отмечающегося рогом Nakarah Khanah. Этот великий мост переполнен непрекращающимися толпами, но и на других мостах также много народу.

Дело шло к вечеру, когда я впервые переступил Zendah Rud, получив возможность обозреть живописные окрестности. Длинные солнечные косые лучи касались берегов реки, чьи воды от тающего снега заливали ближайшие холмы и низины, мерцающая поверхность тихо покрывалась рябью от дуновений прибрежного бриза. Берега реки украшает богатая весенняя зелень, небо раскрашено под стать яркой ткани одежды молодой девушки, которую волшебный художник разложил на облаках, просушивая свои творения.

Джульфа - армянский пригород Исфахана

Менее чем за полчаса я добрался до Джульфы, армянского предместья Исфахана и резиденции большинства европейцев. Когда-то это был этакий персидский Версаль, царские угодья сефевидских правителей. Хотя Джульфа занимает более старинные земли, которые, возможно, даже древнее Gabe и Jei, тем не менее, её возраст исчисляется тремя столетиями. Своим названием и армянским населением Джульфа обязана военной судьбе и мудрости шаха Аббаса Великого. В 1603 году этот памятный монарх добился некоторых успехов в битве против турок на северо-западной области посёлка. После этой победы Аббас по политическим соображениям заселил несколько тысяч семей христианских армян от Джульфы до Аракса.

Армяне прекрасно себя здесь чувствовали, живо осваивая местные земли при либеральном обращении Шаха, но льготы и доброжелательность исчезли при последующих правителях. Они были менее щедры в своей политике по отношению к этим колонистам, численность которых значительно сократилась и продолжает падать вплоть до настоящего времени. Армянское население исчисляет сегодня не более трёх тысяч душ. Они всё ещё христиане, посещающие собор, построенный под покровительством Шаха Аббаса, и одно-два других места поклонения. Кроме того, среди армянских жителей английская миссия проводит серьёзную просветительскую работу.

У меня были с собой рекомендательные письма в дом миссии Англии. Хозяин и хозяйка миссии только на днях вернулись из двухнедельного путешествия по Ширазу, они были настолько загорелыми, что стали похожими на местных жителей. Через неделю-другую моё собственное лицо стало почти таким же тёмным, как у персов. Лучи тропического солнца Персии оставили на моём лице свои загорелые следы. Эти английские собратья приняли меня гостеприимно, в первый же вечер мы пили настоящий английский чай с молоком и вскоре почувствовали себя старыми друзьями. Они долго рассказывали о своих евангельских трудах, а также о благотворительной работе по оказанию медицинской помощи. Иногда к ним приходят больные и страждущие издалека, с расстояния в несколько сотен миль для лечения, облегчения боли, и некоторые, страдающие от последствий варварских увечий, нанесённых в качестве наказания, пример которых я видел во время моего короткого пребывания в Исфахане.

Варварская казнь и бесчеловечные наказания

По дороге из Исфахана рассказали, что напали на почтовый караван; предполагаемые виновники были схвачены, было тревожно на душе, но я старался не думать об этом. На следующее утро по дороге в город ехала небольшая компания возбуждённых людей. Впереди всех двигался человек, сидящий на муле. Он выглядел мертвенно бледным. Его правая рука была покрыта тканью, снизу тихой струйкой сбегал поток крови. Вроде ничего страшного в этой картине не было, но на небольшом расстоянии после первой встречи, шёл ещё один раненый человек, его пепельная бледность контрастировала с алыми каплями на пыльной дороге.

Он шёл пешком в полном одиночестве. Через сто ярдов следовал третий человек, сидящий на маленьком белом муле, который был обрызган кровью раненого всадника. Несколько женщин следовали за ними, они били себя по груди и расцарапывали свои щёки в кровь. Люди, шедшие позади страдальца, жестикулировали и проклинали всё вокруг на чём свет стоит. Видя, что мы чужеземцы, раненый человек воскликнул на персидском языке: «Пусть меч вашего правительства будет заточен, чтобы отомстить за это несправедливое наказание!» В одно мгновение меня осенило, что это были люди, осужденные за ограбление почты. Их правые руки были отрублены. Способ наказания очень жесток, но широко распространён среди местного населения.

Палач, совершающий наказание, может выполнить свою задачу только после большой дозы гашиша. Он хватает пленника за руку и своим ятаганом отрубает руку с запястьем. После этой безжалостной процедуры, провинившимуся не оказывают никакой помощи, только замотают тряпкой культю, предварительно промокнув повязку в растопленное масло, и отпускают жертву. Трое мужчин, после экзекуции направлялись к врачам миссии за помощью. Каждого принимал на осмотр хирург, сначала он отпиливал такое количество кости, чтобы кожа могла покрыть рану целиком, затем начинал антисептическую обработку.

Надо сказать, что этим всё не закончилось. Когда мы достигли Мейдан, там собралась толпа. Четвёртый заключенный был приговорён к смертной казни. В таких случаях казнь быстрая, но бесчеловечная. Голову обречённого поднимают за ноздри стальными крюками, откидывают её назад и мгновенно перерезают горло, при этом открывается сильное кровотечение. Жертву бросают на землю, из тела тихо и медленно уходит жизнь прямо перед глазеющей толпой. Родственники громко рыдают над безжизненным телом казнённого. Правосудие совершено, закон соблюдён.

Всё происходило на той же площади, возле дверей той самой почты, чей груз ограбили разбойники с большой дороги. Дорога была теперь безопасной, - rah salamat bud -, но каким путём достигнут покой!
Смертная казнь такого рода может быть необходимой мерой в Персии, но её варварство отвратительно. Она не искореняет преступность, ибо покой был недолог. После этого инцидента восемь мужчин были наказаны аналогичным образом на той же площади. Четырём из них перерезали горло, двум отрубили руки, а оставшимся двум подрезали сухожилия на ногах. Один из этих последних примерно восемнадцать лет назад уже потерял руку. Не знаю, умер ли он, в конце концов, от последней экзекуции или нет, но это жестокое наказание часто приводит к фатальным последствиям.

Есть ещё один способ наказания. Например, трём пекарям в Ширазе отрезали языки за то, что они продавали хлеб по слишком высокой цене. Как сказал мой знакомый корреспондент, Iran hamin ast: «Персия всегда такая!» По вопросу о персидских наказаниях я могу упомянуть один из смертных приговоров с помощью причинения пыток, который всё ещё применяется в стране. Этот метод называется gatching - от gach (гипс, раствор). Злоумышленника покрывают гипсовым раствором, чтобы сформировать столп у обочины дороги, но с открытым лицом, доступным публичному осмотру и оставляют там умирать.

После убийства последнего шаха были казнено пять заговорщиков, обвиняемых в предательских замыслах. Они были преданы смерти только что описанным способом. Их выставили вдоль дороги, ведущей в Шираз.
По дороге к городу Йазд месяцем позже я был свидетелем подобной казни, только к жертве отнеслись более милосердно. Мужчину поставили вниз головой, чтобы его страдания были менее продолжительными. Не исключено, что пирамиды человеческих черепов, оставленные в качестве памятников Чингиз-ханом и Тимуром Лангом, могут быть обязаны своим происхождением этой ужасной практике. Примеров других варварских методов мучения провинившихся предостаточно, но не буду больше на них останавливаться.

Зороастрийский купец Исфахана

Во время моего короткого пребывания в Исфахане я нашёл время, чтобы узнать были ли там кто-то из зороастрийцев, занимающиеся бизнесом. Я предполагал, что они должны быть в таком известном большом городе. Мои надежды были оправданы.

В пригороде Исфахана под названием Gabarabad, «Посление Габаров», стояли три столетия назад башни молчания (dakhmah). Об этом рассказывал немецкий путешественник Олеарий (Olearius, Persianische Reisebeschreibung, Hamburg, 1696, p. 293 (Kebrabath), p. 296 (Dakhmah)). До сих пор на моём пути через Персию ещё не встречались следы пребывания зороастрийцев. Мне только рассказывали в Миандоабе о мужчине по имени Баби. В городе Султанабад я слышал о двух-трёх габарах, которые ткали персидские ковры, но я не смог посетить их по дороге в Исфахан (See The Modern Zoroastrians of Persia, in Homiletic Review, 48. 14-19, New York, 1904). Поэтому это была моя первая возможность увидеть некоторых персидских последователей Пророка Древней Персии.

Мне рассказали о нескольких зороастрийцах, которые торговали в Исфахане. Трое из них жили в Исфахане, остальные были Gabars и постоянно находились в разъездах. Термин Gabars является уничижительным, будучи эквивалентным "неверующий", и никогда не используется самими зороастрийцами. Они называют себя Zardushtian, «зороастрийцы», иногда как Bah-Dinan, «те, кто из лучшей религии». Словосочетание Бах-Динан обычно используется парсами в Индии для обозначения мирян в зороастрийской общине.

Старая провинция Персии называется Фарсис, или Парсис, от Фарс или Парс. Что касается Fire Worshipper – «Аташ-Параст», зороастрийцы в Персии, также, как и в Индии возражают против этого названия. Они утверждают, что огонь — это символ или проявление Ормазда, эмблема чистоты и силы, а не божество поклонения. Например, христиан можно по символу веры называть «в крест верующих».

Благодаря доброте английского директора Императорского банка в Исфахане, я получил адрес главного торговца Габара, носившего старинное зороастрийское имя Бахман Джамсет, то есть Вохуман Джамшид. Я посетил его в магазине, который ему принадлежал. Хорошо, что он оказался в то время в городе. Это был человек выше шести футов роста, хорошо сложен, одет в одежду цвета нюхательного табака, свойственного Габарам. Его лицо было гладко выбрито, за исключением пышных чёрных усов. Внешность разительно контрастировала с магометанскими лицами, в которых очень заметна примесь чужеродной крови. Его лицо напомнило мне старые персидские скульптуры времён Сасанидов в Бехистуне и Так-е Бостане, особенно грубые барельефные фигуры, вырезанные на валуне рядом со знаменитой надписью Дария.

Его манеры были вежливы и достойны, но мне не удалось сразу понять, о чём он так беспокоился. Взгляд Бахмана нервно перемещался с предмета на предмет, избегая моих глаз, особенно когда я начинал расспрашивать его о зороастрийской религии. Только немного времени спустя я понял, что он не хотел общаться в присутствии мусульман. Он колебался, не мог свободно говорить о своей вере. Тогда мы запланировали встречу на следующий день, но, к сожалению, не сложилось, поэтому Бахман посоветовал зайти к его брату Рустаму Шах Джахану, в Ширазе, обещая мне радушное гостеприимство своего родственника и интересный рассказ о зороастризме и его последователях.

В Исфахане мне нужно было посвятить себя исследованию ряду других вопросов. Мне был интересен город и его история, несмотря на признаки распада и несмотря на то, что исфаханцы всегда имели репутацию ненадёжности и поверхностности, как мишура и облицовка на их зданиях. Вопрос положения жизни жителей города был не менее важен. Чем они живут, как им оказывают медицинскую помощь, новое мусульманское влияние на древние уклады жизни как сочетается в культуре населения, что принималось жителями, что отторгалось, буквально каждая мелочь мне была интересна. Кроме того, здесь были возведены прекрасные мечети Абдуллы с высокими минаретами. Словом, вопросов было много и всё хотелось исследовать, со всем познакомиться, увидеть всё своими глазами, составить личное мнение.

Стройные башни, которые поднимаются с крыши гробницы, колеблющиеся взад и вперёд, описывающие угол в несколько градусов, когда их просто чуть толкнула рука, тоже хотелось увидеть. Но, увы, мне пришлось отказаться от этого зрелища для того, чтобы ускорить свой отъезд снова на юг. Я стремился посетить исторические места Пасаргадов и Персеполя. Таким я планировал свой путь ещё в Америке. Впереди меня ждал Шираз, где меняли лошадей, следующим по главному пути следования персидской почты, поэтому я решил отказаться от своего каравана и позволить нашему предводителю Шахбасу вернуться домой в Урумию с его лошадьми. Мне было жаль прощаться с полюбившимся Рахшем, на котором я так долго ездил. Мой слуга Сафар также несколько неохотно расстался со своим конём, но прощание состоялось, оседлали новых лошадей, взвалили тяжёлый груз на бока мулов и отправились за новыми впечатлениями, новыми исследованиями.

Я не забыл написать рекомендательное письмо для Шахбаса, в котором упомянул о его службе каравану, о его смелости, расторопности, практичности. Глядя на его широкую улыбку, осветившую его круглое лицо, впрочем, таким я его наблюдал в течение четырёх недель, ему понравились мои слова рекомендаций. Я заплатил ему сполна за месяц работы, дал чаевые от двух до четырёх кран, что составляло от двадцати до сорока центов за каждый день его службы. Затем добавил ещё один томан (доллар) за каждый день, на который ему удалось сократить путь, приезжая в города назначения раньше намеченного срока. На этом наша сделка завершилась, но я хотел бы получить два вьючных каната на память, потому что они были использованы во время копирования Бехистунской надписи. Шахбас взял с меня жёсткую цену за верёвки, но сегодня я рад, что они у меня есть в качестве напоминания о подъёме на легендарную гору и обо всём путешествии по стране.

Через Йездихаст в Мешад-и Мургаба

Расплатившись с главой своего каравана, я закончил со всеми приготовлениями к новым приключениям, наступил вечер, стартовать было поздно, но мы всё равно отправились в дорогу, отпустив лошадей лёгким галопом, планируя преодолеть хотя бы несколько миль пути. Мы достигли деревни Марг и заночевали в ней. Второй день был рекордным, мы проехали семьдесят семь миль с пяти до одиннадцати утра и добрались до Йездихаста, одного из самых любопытных мест, которые можно себе представить. Город взгромоздился на скалистой вершине. Эта возвышенность выглядит, как одинокий корабль, который замер посреди русла реки и превратился в камень, а к нему приближается гигантская эскадра, застывшая на мели уже в течение многих веков.

Наша третья ночь прошла за стенами деревни Абадабах, расположенной в одиннадцати фарсаках, или сорок двух милях, от Марга. Четвёртый день прошёл в небольшом поселении Дех-Биг, с грязными кварталами, но снабжённым телеграфом. Наконец, в полдень пятого дня мы достигли Мешад-и Мургаб, ближайшее поселение к могиле Куруша и сценам былой славы Ахеменидов.

«Путь славы ведёт в могилу».
Грей, Элегия, 36.

Пасаргады предмет этой главы и Персеполь тема следующей, грустные города с печальной судьбой. Мёртвые столицы ушедшего прошлого. Пасаргады - царская резиденция Куруша и Камбиза. Персеполь - столица Дария и его преемников на троне Ахеменидов. Тела Куруша и Дария по-прежнему остаются в мавзолее из камня. Рядом возвышаются остатки царских залов, возведённых более чем две тысячи лет назад, свидетельствуя об ушедшем периоде великолепия былой пышности царства Персидского. Сегодня всюду царит разорение, опустошение, обнищание. Даже от царских гробниц, в которых хранятся тела ушедших великих правителей, остались одни руины. Неумолимое прикосновение времени стёрло значимые и мелкие особенности этих памятников.

Гробница Великого Куруша

Ушла красота их лиц, но осталась тень величия, которая двигает стрелку по циферблату вечности и даёт осязаемое свидетельство древнего великолепия персов. Закон Персидской державы, подобно закону Мидии, долгое время не знал никаких изменений. Скипетр царей Персии когда-то поколебал судьбу восточного мира.
Куруш Великий первый представитель династии Ахеменидов подчинил себе всю Азию. Своими великолепными триумфами и военными успехами создал такой ореол вокруг своего имени, что порой бывает трудно понять события его царствования в их истинном свете. Отдельные факты его жизни превратились в легенды, которые подхватил и широко распространил простой народ страны. Это связано в значительной мере с ранней, и по большей части ошибочной, идентификацией Куруша с сумрачной тенью Кей Хосрова, которая всё ещё живёт в сердцах персидского народа.

Какую бы ценность мы ни придавали живописным рассказам о юности Куруша, написанным Геродотом, Ксенофонтом и другими классическими писателями, его реальное возвышение начиналось с победы над Астиагом и свержением мидийского царства в 550 году до н. э. (see my article Cyrus the Great, in New Internal. Encyclop. 5. 582-583). Куруш после победы над Мидией, покорил Крёза – царя Лидии, присоединил к своему царству земли Ионии, Ликии на западе, захватил часть Гиндукуша на Востоке, и наконец, смирил гордый город Вавилон, создав, таким образом, основы огромного царства, властителем которого он оставался до самой смерти. Куруш выбрал местом для своей столицы землю, где впервые одержал победу над мидянами. Здесь он построил Пасаргады, царский город, развалины которого до сих пор покрывают несколько верст (Strabo, Geographia, 15. 3. 8), и здесь он воздвиг свою гробницу.

Пасаргады расположились на равнине Мургаба, примерно в шести милях от небольшого поселения под названием Мешад-и Мургаб. До этого места я добрался на пятый день пути следования из Исфахана, тут и остановился на ночлег. Это поселение удобно расположилось за невысокими холмами, окружающими Пасаргады. Достигнуть заветной цели можно всего за час пути, на котором встречаются два водных канала под названием Полвар и Медус, протекающие вдоль подножия хребта. Восхождение было по шероховатой тропе, но совсем не трудное, верхом на лошади, по скалистому гребню. Дорога круто сворачивала со старой караванной дороги, открывая прекрасный вид на историческую равнину Мургаб. Среди холмов, скрывающих равнину от суровых ветров, расположились зелёные плодородные просторы, протянувшиеся на девять миль в одну сторону и на пятнадцать в другую (see Perrot and Chipiez, Histoire de le Art, 5. 444).

Несколько веков назад это поле предоставляло удобное пространство для боя армий двух царей Астиага и Куруша. На вершине холмов женщины Персии собирались, чтобы наблюдать за исходом судьбоносного сражения (Nicolaus Damascenus and Polyaenus, cited by Gilmore, Fragments of Ktesias, pp. 115-128). На равнине до сих пор можно видеть следы, напоминающие о грандиозной победе, сохранившиеся в гранитных руинах столицы Куруша Великого.

Гробница Камбиза или царская сокровищница?

Когда начинаешь спускаться с северного хребта, первое, что бросается в глаза – это массивная каменная платформа, построенная на террасе слева от дороги, с видом на равнину. Она очерчена огромными кирпичными блоками, как полагают, они были предназначены для фундамента большого зрительного зала Куруша. Мусульманская традиция уничтожила историческую правду, переписывая значение Тахт-е Сулеймана, «Трона Соломона», по традиционному обычаю, следуя которому переименовывалось большинство объектов и мест древней зороастрийской традиции.

В нескольких местах сохранилась красивая аккуратная кладка каменных блоков, на которых нанесены древние знаки, в других местах камни были разобраны для современных строений. Камни скреплялись большими скобами, кое-где они были выбиты, оставляя глубокие следы, в которых обосновались местные птицы, свив себе уютные гнёзда. Спускаясь с хребта, через несколько минут езды с юга открывается вид на группу развалин, которые разбросаны по равнине (see Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 4. pl. 194; Perrot and Chipiez, Histoire de le Art, 5. 596). Они формируют остатки фундамента квадратного здания, которое должно было быть не менее сорока футов в высоту. Осталась только одна из его стен. Местные жители называют это строение "тюрьмой Соломона" (Zindan-i Suleiman).

Дьёлафуа считает, что это была могила Камбиза, отца Куруша; Курзон соглашается, что это была гробница, предназначенная отцу великого царя. Все учёные сходятся в одном, они сравнивают его с аналогичным строением возле гробниц царей у Накш-и Рустама. Но мне кажется, что это развалины древнего храма Огня, построенного во времена правления Ахеменидов (Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 422; Dieulafoy, L'Art Antique de la Perse, 1. 14-21; Curzon, Persia, 2. 73). Вряд ли выживший камень может рассказать свою историю прошлого бытия. Сегодняшние руины, холодная белизна камня, ярко выделяющаяся на фоне мягкой зелени апреля, которая только что украсила равнину, производят яркое впечатление. В нескольких сотнях ярдов южнее расположилась одиночная шахта, почти двадцать футов высотой, сломанная сверху. Она составлена из трёх блоков и очень похожа на часть дверного проёма. Рядом с вершиной этого сооружения вырезаны клинописными буквами на трёх разных языках простые, но достойные слова: «Я, Куруш, царь, Ахеменид - ADAM KURUSH KHSHAYATHIYA HAKHAMANISHIYA».

Похожая разрушенная постройка стоит в несколько сотен метров к юго-востоку, его вершину украшает высокий круглый столбик, но на нём нет надписи. Невдалеке стоят руины из белого камня, поддерживающие пьедестал бывших колонн разрушенного дверного проёма (Curzon, Persia, 2. 71-75). Ограничусь общим описанием, не делая точных измерений и копий оставшихся каменных россыпей. Меня не интересовали небольшие камни, потому что всё моё внимание было приковано к большому монолиту, стоящему в одиночестве на равнине на некотором расстоянии к востоку от круглой колонны и ровной площадки. Мне давно было известно о ней, я с нетерпением ждал того времени, когда увижу её. Этот впечатляющий памятник представляет собой огромную плиту, более двенадцати футов в высоту, пять футов в ширину и около двух футов в толщину.

На его выветренном фронтоне вырезана низкая рельефная фигура царя, голову которого венчает любопытная корона, она демонстрирует следы влияния египетского искусства. Но самая поразительная особенность изображения – это двойной набор огромных крыльев, которые поднимаются от плеч и свисают почти к ногам (see Ker Porter, Travels, 492-496.1). Вершина монолита, на котором когда-то были начертаны письмена, отсечена, но путешественники, бывшие до меня здесь, оставили свои записи. Содержание пропавшей надписи известно, это снова те же слова царя: «Я, Куруш, царь, Ахеменид». Надпись чётко прорисована на эскизе, сделанном в прошлом веке Кер Портером, (Travels, 1. 492, pl. 13) и видна на других ранних фотографиях, сделанными, например, Justi, (Grundr. iran. Philol. 2. 422).

Я тщетно искал какой-то след от сломанного камня, на котором были начертаны эти буквы. В пятидесяти футах к юго-востоку лежали обломки, но, хотя на них и были следы долота, они не соответствовал искомому элементу памятника. Две фотографии, которые я сделал, интересны не только тем, что они показывают нынешнее состояние барельефа, но и тем, что они показывают лицо царя, которое обращено к зрителю, так как оба его глаза смотрят прямо. Это доказывает, что это изображение не профиля, как показано на всех рисунках, в том числе у Кер Портера (op. cit. pl. 13), и у Дьёлафуа (Le Art Antique, 1. pi. 17). В дополнение к этому я не считаю, что предположение Дьёлафуа верно в том отношении, что фигура держит в руке какой-то предмет. Мои собственные тщательные изучения барельефа убеждают в том, что Кер Портер был прав, говоря о том, что рука Дария указывает на Behistan и Накш-и Рустам.

Я сел на свою лошадь и последовал за Сафаром и проводниками, мы повернули в сторону одинокого мавзолея, который возвышается на большой равнине, являясь основным объектом среди всех оставшихся развалин. Добираться до дороги пришлось почти милю на запад и юго-запад по полям, засеянными свежими посадками риса. В Персии мало задумываются о поездке по недавно засеянным землям, воды из оросительного канала быстро скрывают каждый след, разрезающий нежную поверхность свежевспаханного поля.
Мои же мысли были сосредоточены только на массивной каменной скульптуре, расположенной на расстоянии достаточным для того, чтобы Страбон назвал её purgos (Strabo, Geographia, 15. 3-7).

Смерть Куруша Великого

Меня давно интересовали даты, которыми греческие и латинские авторы отмерили смерть Куруша и создание его гробницы. Я посвятил значительное время за несколько лет до посещения Пасаргардов, расследуя спорный вопрос. Сегодня я стоял перед стенами «Могилы матери Соломона или Мечети Матери Соломона», как местные жители называют это место. На самом деле это каменное сооружение – склеп великого царя. По-персидски это название выглядит так: Kabr-i Mаdar-i Suleiman (Masjid-i Madar-i Suleiman). По преданию, эта гробница – место захоронения женщины (see Curzon, Persia, 2. 78, 84). После тщательного и непредвзятого изучения классических материалов я убедился, что сомнений быть не должно при развитии данной темы. В целом нынешнее мнение разных исследователей сходится в том, что это подлинная могила основателя династии Ахеменидов. Кратко представлю основные факты, которые приводят к такому выводу, а затем опишу гробницу (Curzon, Persia, 2. 75-90; Curzon, op. cit. p. 78; Ker Porter (1818), Travels, 1. 502-508, Pietro della Valle Viaggi, 2. 276; Travels, ed. Pinkerton, 9. 112).

По словам Геродота, писавшего менее чем через столетие после этого события, Куруш встретил поражение и смерть от рук скифских полчищ, возглавляемых Томирис, королевой массагетов в 530 году до н.э. Победительница бросила отрубленную голову царя в бурдюк, наполненный человеческой кровью, предложив Курушу таким образом утолить жажду крови (Herodotus (B.C. 484-408), History, 1. 201-214). Отец истории добавляет, что это только один из нескольких рассказов о смерти Куруша, но этот, кажется ему ближе всего к истине.

Тот же рассказ в сокращенном виде, но, видимо, взятый из Геродота, повторяет в первом веке до н.э. Диодор Сицилийский. Он сообщает, что амазонка вызвала непобедимого царя на поединок и поразила его копьём (Diodorus Siculus, Bibliotheca Historica, 2. 44).
Повествование с подробностями Геродота повторяет Юстин (ок. 150 г.н.э.) в своей истории о Помпее Троге. Небольшие наброски на эту тему есть у Полисенуса (163 г.н.э.) (See Justinus, Historiae Philippicae, 1. 8. 11-13; Polyaenus, Stratagemata, 8. 28).

Древний историк Бероз (в.с. 280) говорит, что Куруш погиб на равнине Дахсе (Berosus, quoted by Eusebius, ed. Schone, 1. 30, cf. Muller, Fragmenta Historicorum Graecorum, 2. 505a, Paris, 1848. See also Justi, Grundr. Iran. Philol. 2. 421, and Gilmore, Fragments of Ktesias, p. 136, n). Ещё раньше Ктесиас (400 до н.э.), хорошо знавший персидский язык и традиции народа Персии, говорит, что Куруш был смертельно ранен в битве против племён, населявших восток Ирана и умер через три дня после этого, его тело было передано Персии, его сыну Камбизу (Ctesias, Fragments, 29 (38-40), ed. Gilmore, pp. 136-137).

Меньшее доверие может быть оказано историческому роману Ксенофонта «Киропедия», который изображает Куруша, уходящего в преклонном возрасте из жизни среди скорбящих друзей. Он даёт мудрые советы своим друзьям и призывает их предать своё тело земле самым простым способом (Xenophon, Cyropaedia, 8. 7. 1-28; Ctesias, Fragments, 29 (39)). Куруш умер в возрасте около семидесяти одного года, примерно в 580 г. до н.э.

В целом историю Ктесиаса об этом скорбном событии можно считать наиболее достоверной. Много о гробнице Куруша Великого писали Арриана, Страбон, Плиний, Квинт Курций, Плутарх (See Katz, Cyrus des Perserkonigs Abstammung, Kriege und Tod, pp. 36-42, Klagenfurt, 1895; and Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 421, n. 3).
Из высказываний авторов, которые я приведу далее, мы можем принять как факт, что тело Куруша было похоронено здесь, в Пасаргадах. Но обряд бальзамирования над его телом не производился, покрытие воском по египетским обычаям не было. О том, что персы покрывали тела своих умерших воском перед погребением, писал Геродот (1. 140). О бальзамировании сообщал также Курзон (Persia, 2. 80, n. 1).

Классические описания гробницы

Aрриан, греческий историк, который жил в начале второго века христианской эпохи и черпал материал из писаний Аристобулуса, сопровождавшего Александра Македонского в его восточном походе, даёт отличное описание гробницы Куруша и визит, который ему нанёс Александр (Arrian, Anabasis, 6. 29. 4-11; Curzon, Persia, 2. 79-80; Anabasis of Alexander and Indica, E. J. Chinnock, pp. 340- 341, London, 1893).

Арриан описывает мавзолей как стоящий посреди парка в окружении рощи и богатых травой лугов: «Склеп стоит на прямоугольном каменном основании, верхняя часть описывается как каменный дом с крышей и дверью настолько малой, что через неё трудно войти даже для человека небольшого роста». В склепе тело Куруша положили в «золотой гроб», ноги его утопали в золоте. Вокруг катафалка были расстелены ковры цвета царского пурпура, сверху над телом постелили вавилонский гобелен, в то время как вокруг него лежали богатые облачения фиолетового и других цветов, дорогие украшения, драгоценные камни.

Когда Александр посетил гробницу, то обнаружил, что она была ограблена, от сокровищ не осталось и следа, тело сброшено на пол, гроб разбит. Очевидно, для грабителей он был тяжёлым, поэтому старались растащить по кускам. Только катафалк остался. Обнаружив разорение, опустошение, разгром, Александр пришёл в ярость и приказал положить тело в гроб и восстановить всё в должном виде, до прежнего состояния. По его приказу сломали дверь, закрыли вход камнем, зацементировали его раствором. Македонский запечатал гробницу своей печатью.

Страбон (ок. 30 г. до н.э.), по существу, сообщает то же самое, лишь несколько менее детально; он называет гробницу – «башней небольшого размера», добавляет имя Онесикрита, который сопровождал Македонского. Рассказывает о том, что у этого сооружения был десяток ярусов или ступеней, и что "тело Куруша лежало " на верхнем уровне, имея ввиду, видимо, многоступенчатые полы и цоколь, на котором стоит мавзолей (Strabo, Geographia, 15. 3. 7, 8; Strabo, 3. 133-134, Classical Library London, 1857). Идея "башни" снова появляется в латинской версии Каллисфена, сделанной в третьем веке нашей эры Юлиусом Валериусом, который использует термин «Туррис» в своей Alexandra Polemi, 2. 29. 18.
Плутарх (ок 50 г.н.э.) как и два его предшественника, говорит о надписи, которую Куруш предложил поместить на гробнице, и заявляет, что имя разорителя гробницы было Полимачус (Plutarch, Alexander, 69. 1-2).

Более поздний и менее заслуживающий доверия Квинт Куртий, говорит, что Александр был разочарован, обнаружив, что Куруш просто похоронен со своим щитом, двумя скифами, луками и мечом, без серебра и золота. Македонский возложил золотую корону на гроб и накрыл саркофаг своим собственным богатым плащом (Quintus Curtius, Hist. Alex. 10. 1. 30-32).

Заявление Плиния Старшего (ум. 79 г.н.э.) добавляет информацию, которая важна для идентификации гробницы и её места, он говорит: «Маги чтут крепость в Пасаргадах, в которой находится гробница Куруша» (Pliny, Historia Naturalis, 6. 26. 29, 116). Эти строки созвучны с Аррианом и Страбоном, которые говорят, что маги были потомственными стражами гробницы, они живут рядом с ней и приносят в жертву овцу каждый день в жертву, а лошадь каждый месяц (Arrian, Anabasis, 6. 29. 7; Strabo Geographia, 15. 3. 7).

По мере приближения к гробнице детали классических описаний становятся ещё более ясными. Структура, которая на расстоянии смотрица как purgos, сейчас выглядит как «каменный дом с крышей». Как говорит Арриан, террасные ступени в количестве семи, а не десяти, как заявляет Онесикрит и Страбон (see Curzon, Persia, 2. 82). Дверь, которая выходит на запад, или, скорее, на северо-запад, поразительно мала, и вокруг гробницы есть остатки того, что было когда-то колоннадой, что образовывали прямоугольный корпус вокруг могилы. За исключением нескольких столпов, которые хоть и в разрушенном состоянии, но по ним можно определить, где должен быть вход, большинство колонн исчезли или лежат поваленные в беспорядке на землю (Ker Porter, Travels, 1. 499; Dieulafoy, L'Art Antique, 1. pl. 18; Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. 598). Во времена Дьёлафуа «семнадцать колонн всё ещё стоят, но завалены мусором и варварски исписаны современниками. Каждое поколение найдёт, что написать, для теоретической реставрации колоннады».

Рядом с гробницей Куруша около десятка могил мусульман, которые захотели быть как можно ближе к этой святыне под именем «Мать Соломона».
В подтверждение заявления Арриана относительно «небольшого дома для магов, охранявших гробницу Куруша» (Arrian, Anabasis, 6. 29. 7), мы находим около ста ярдов к северу от мавзолея, фундамент здания, которое могло быть одновременно святыней и резиденцией для священников; но практически никаких других остатков строения не сохранилось, кроме основания, на котором оно стояло. Сегодня здесь стоит масса жалких лачуг (see Stolze and Andreas, Persepolis, 2. pl. 130).

Издалека могила Куруша выглядит совсем небольшой, её величину поглощает обширность окружающей равнины, но при осмотре вблизи, истинный размер становится очевидным. Благородство линий мавзолея, симметрия пропорций, и поразительная белизна мраморного камня, из которого он построен, создают ошеломляющий эффект. Он стоит высоко на терассрвом основании из семи ступеней. Камни, которые составляют фундамент могилы очень массивные, они представляют собой цоколь высотой более двух футов, почти пятьдесят футов в длину, и более сорока футов в ширину (Ker Porter, Travels, 1. 499; and Curzon, Persia, 2. 77, n. 1). Во времена Кер Портера первая ступень могилы ушла в землю, была почти полностью закрыта, поэтому он называет эту ступень "своего рода плинтусом" и считает всего шесть уровней. Позже возможно проводили восстановительные работы, потому что Онесикрит насчитывает уже «десять ступеней».

Общая высота постамента, таким образом, сформирована больше шестнадцати футов. Сам мавзолей высотой около восемнадцати футов, точка его крыши почти на тридцать пять футов от земли; длина здания около двадцати футов, его ширина семнадцать футов. Даю более точные измерения в метрах, так как я производил измерения с большой осторожностью. Плинтус, насколько возможно было его измерить: 13.50 м. длиной, 12.20 м. шириной, 0.70 м. высотой. Следущая ступень также 0.70 м. высотой; третья 1.02 м.; четвертая, также 1,02 м.; пятая 0.53 м.; шестая 0.54 м.; седьмая 0.53 м. Надгробня часть составляет 6,24 м.; 5.26 м. ширины и около 6 метров в высоту. До вершины остроконечной крыши общая высота около 11 метров над уровнем земли.

Мраморные блоки, из которых построена гробница и её основание, установлены с предельной точностью. Нет никаких доказательств использования раствора, но железные зажимы были использованы для объединения кладки. Как я позже узнал от господина Дж. Р. Приса, британского консула в Исфахане, много лет назад его друг действительно нашёл на восточной стороне гробницы, одну из этих больших застёжек, связывающих два блока.
Природа добавила к своим разрушительным силам еще одну: прижились несколько кустов вечнозёленого типа в расселинах между большими камнями террасовых шагов, и малым валом около крыши; оба этих творений природы со временем, могут превратить памятник в руины.

Вопрос надписи

Естественно предположить, что какая-то надпись украшала это место упокоения могучего правителя. Есть мнение авторитетных греческих писателей, что была такая эпитафия. И Арриан, и Страбон говорят, что Аристобул, который был назначен Александром для восстановления гробницы после её осквернения, упоминает персидскую надпись, которая была нанесена для создания общего эффекта и памяти (Arrian, Anabasis, 6. 29. 8.):
О ЧЕЛОВЕК, Я КУРУШ, СЫН КАМБИСА, КОТОРЫЙ
ОСНОВАЛ ПЕРСИДСКУЮ ИМПЕРИЮ И БЫЛ ЦАРЁМ
АЗИИ, ПОЭТОМУ УВАЖАЙ ЭТОТ ПАМЯТНИК

Страбон, повторив эту эпитафию, о которой говорит Аристобул, цитируя по памяти надпись, добавляет, что Онисикрит говорит: «описание было на греческом языке, выгравировано персидскими иероглифами… и была другая надпись на персидском языке такого содержания (Strabo, Geog. 15. 3. 7.):

Я, КУРУШ, ЦАРЬ ЦАРЕЙ, ЛЕЖУ ЗДЕСЬ».

Плутарх заявляет о том, что, когда Александр нашёл могилу разрушенной Полимачусом и, прочитав эпитафию, приказал выгравировать греческими буквами внизу следующую надпись (Plutarch, Alexander, 69. 2.):

О ЧЕЛОВЕК, КТО ТЫ И ОТКУДА
ПРИХОДИШЬ, ИБО Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ
ПРИЙТИ. Я КУРУШ, КОТОРЫЙ ОСНОВАЛ ИМПЕРИЮ
ПЕРСОВ. НЕ ОБИЖАЙСЯ НА МЕНЯ, ЗА ТО, ЧТО
ЭТА ЗЕМЛЯ, КОТОРАЯ ПОКРЫВАЕТ МОЁ ТЕЛО, ТАК МАЛА.

Тон надписей звучит подлинно, особенно в сочетании с гордой славой, глубоким смирением и краткостью строки. С первого взгляда на фасад гробницы сразу виден большой камень над дверным проёмом, который выглядит так, как будто предназначен для эпитафии, но, увы, на нём нет и следа письма. Оригинальные письмена, возможно, были уничтожены, или, возможно, они были вырезаны на табличках, прикреплённых к стене, что кажется более вероятным.

Если присмотреться внимательно, можно заметить отверстия на каждой стороне этой плиты над входом. На самом деле, не вижу причин сомневаться в существовании надписи, но, когда Аристобул и Онисикрит с Александром посетили могилу, на гробнице Куруша не было надписи. В настоящее время её тоже нет, хотя она была всего одно столетие назад. Вход в гробницу низкий и узкий, как у греков. Высота дверного проёма составляет всего 4 фута 2 дюйма, его ширина 2 фута 7,5 дюймов, надо присесть, чтобы войти, как утверждал Арриан. Размеры в сантиметрах: высота 126 см.; ширина 80 см. Курзон даёт 4 фута на 2 фута; у Кер Потера те же измерения. Оригинальная дверь в хранилище, вероятно, была тяжёлой каменной, качающейся при открытии. Такие двери можно увидеть на могиле Эстер и Мардохей в Хамадане, а также на памятниках на площади в Накш-и Рустаме.

Гениальное предположение Дьёлафуа о двух дверях, наружной и внутренней выглядит правдоподобно. Обе покрыты интересной резьбой, они открываются друг на друга (See Dieulafoy, Le Art Antique, 1.48, fig. 54). Двери в настоящее время перекосились, осталось небольшое открытое пространство, в которое может протиснуться два человека. Вторая из этих покорёжившихся досок сорвана с петель и лежит в углу хранилища. Внутрь пришлось ползти через низкий вход, никто из моего окружения не возражал против такого невежливого обращения с древним склепом, вопреки моим ожиданиям. В склепе оказалась небольшая комната, где смерть провела своё судебное заседание.

Длина этого помещения 10 футов 5 дюймов, 7 футов 7 дюймов в ширину и 7 футов 11 дюймов в высоту. Измерения в метрах: длина 3,18 м.; ширина 2,30 м.; высота 2,12 м. Пол выложен мрамором из двух огромных блоков, боковые стены и плоский потолок сложены из камней одинаковой величины. В одной части восточной стены, напротив входа, есть большая зияющая щель, блок пола в том же конце покрыт грубыми полосами и дырами, создаётся ощущение, что в этом место что-то грубо вырвано, насильно выскоблено. Возможно, саркофаг стоял здесь. Можно представить себе его положение, я лег, чтобы сравнить свой рост с развороченным углом на полу.

Становится понятно, что пространство пропорционально человеческой форме. Там действительно было достаточно места для стола или дивана, на котором возлежали фиолетовые облачения, меч и другие царственные драгоценности, которые перечисляют Арриан и Страбон. Состояние царской гробницы уже не то, что было раньше. Стена справа, или с южной стороны, была осквернена современной персидской надписью и стихами из Корана. Они красиво вырезаны, это правда, и окружены орнаментальной отделкой, по форме напоминающую молитвенную нишу, но они совершенно неуместны в гробнице Куруша. Бесчисленные граффити, имена с немысленными завитушками покрывают стены. Одно из имён было начертано на пехлеви, думаю, это имя зороастрийского священника, Ormazdyar Mobed Bahram. Как прямой потомок племени магов, возможно, он имел больше прав, чем остальные, вырезать своё имя в гробнице, ибо маги были традиционными хранителями могилы Куруша.

Потрёпанная копия Корана лежала на полу, ветер, пронёсшийся по своду, перевернул его страницы. Более подходящей была бы рукопись Авесты в этом зале. Но самое негармоничное из всего, что можно представить – это висящий шнур с комком никчемного мусора, парившего над местом, где должно лежать тело. Кусок тряпки, немного латуни, фрагмент лампы, колокольчик, медное кольцо и ещё что-то пёстрое, словом, всякая мелкая всячина. Это были обычные пожертвования паломников в память о путешествии или талисманы для безопасного возвращения.

К счастью, минута дисгармонии с историческим окружением продолжалась всего мгновение. Заходящее солнце вдруг проникло своим вездесущим лучом через дверной проём и уютно устроилось в одном из углов, утопив тёмный свод в своём тепло святящемся великолепии. Образ kavaya hvarenah, «Царской славы», и символ владычества – «Авеста» промелькнули в моей голове. В древние времена считалось, что отражение этого божественного света и есть личность Царя Царей. Его священное величие простирало своё свечение с небес внутрь гробницы Куруша и придавало мгновению священно-молчаливую трепетность души. Долго это длиться не могло, я медленно спустился по крутым ступенькам, сел на коня и в наступающих сумерках направился в сторону возвышающихся холмов. Солнце зацепилось последним лучом за западным возвышением. Я повернулся, чтобы в последний раз взглянуть на исторический саркофаг.

Классические писатели древности описывали, с какой помпой и величием было шествие персидских царей, проводимые при их жизни; богато украшенные лошади, колесницы, пурпурные одежды, тяжёлые амуниции, и дикая роскошь всегда присутствовала в великолепном изобилии. С не меньшей пышностью, но с большой торжественностью, должна была скорбящая нация принести своего погибшего героя в гробницу. Его тело, не оставили в башне молчания на растерзание дикими собакам и хищным птицам, но покрыли воском или, возможно, забальзамировали, положили в украшенный золотом гроб и отнесли к саркофагу в сопровождении цвета персидской армии.

Я всё ещё слышал цокот копыт лошадей, который вёл траурный поезд; мерный шаг солдат в лязгающих доспехах глухо звенел у меня в ушах; дым воображаемых благовоний поднимался ввысь к Ахурамазде из огромной урны, в которой горел священный огонь; скандирующий голос жреца-мага, пел гимн зороастрийской Авесты Kam nemoi zam – «на какой земле я буду?» Одна мысль билась в голове: Царя Куруша больше нет!
Пелена тьмы опустилась, окутала равнину липкой паутиной бессилия, на небо медленно взошла луна, осветив горный массив.

Он побывал среди развалин
Священных, средь кумиров, что являют
Черты сверхчеловеческие там,
Где служит медным тайнам Зодиака
Страж, демон мраморный, где мысли мёртвых
Немые на стенах, немых навеки…
Шелли «Аластор», 116-120

Из Пасагардов мы переместились к Персеполю, царской резиденции Дария, Ксеркса, Артаксеркса и их преемников, каждый из них носил в своё время титул «Царя царей», унаследовав трон Куруша через родственную линию, так как его сын Камбис умер бездетным. Дата смерти Камбиса 522 год до н. э. Геродот (History, 3. 61-66) утверждает, что это произошло в Сирийской Экбатане; Ктесиас (Fragments, 43-44, ed. Gilmore, pp. 144-145) говорит, что событие произошло в Вавилоне, и добавляет, что тело было возвращено в Персию. До сих пор никто не знает места, где похоронен Камбис.

Эти монархи расположили свою столицу примерно в сорока милях к югу от города Куруша. В настоящее время здесь находится большая платформа Тахт-и Джамшида и руины города Стакхра. Их тела и память о них увековечена в гробницах Накш-и Рустама. Новая столица, возможно, была названа Parsa-karta, «Город Персов», созвучное Пасаргадам, греки просто перефразировали наименование города в Perse-polis. Самое раннее появление в Греции название города «Персеполис», появилось примерно в пятом веке до н. э., после греко-персидской войны. Исследование слова «Персеполис» хорошо описывается в книге «Eschylus, Persians, 65», используя намёк на карательные операции: «разрушение» - «перпол»; «город» - «полис». Считаю, что это лучшая интерпретация данного слова.

Не исключено, что название Стахра – «Сильный», оно до сих пор сохранилось среди местных жителей. Имя Стахр или Истахр встречается в истории на протяжении веков, но, может быть, и не со времён Ахеменидов. Возможно, это город, который построили к северу от Персеполя – резиденции царей, для простых людей, для народа (Curzon, Persia, 2. 132, n. 2, 133,148, 187; also Noldeke's Encyclopaedia Britannica, 9-th ed., 18. 557-560). Греки и латиняне, естественно, не наблюдали этого различия. Можно понять, Tabula Peutingeriana должна в конце парфянских времён говорить: "Персеполь, торговый центр Персии". Это может относиться только к самому городу, потому что столица потеряла свой престиж под Арсасидами (Tomaschek, Zur historischen Topographie von Persien, pp. 166-175).

Гробницы Ахеменидов в Накш и Рустаме

Памятники истории в этом районе самые интересные во всей Персии, только Суза может претендовать на сравнение с ними. Добраться до Персеполя можно проехав на юг через равнину Мервдашта. Дорога проходит через живописное горное ущелье, но опасное ночью из-за своих труднопроходимых троп и разбойников. По дну каньона протекают бурные потоки реки Полвар.

Часть дороги над её скалистыми обрывами открывает одну из самых замечательных древних автодорог на востоке. На значительное расстояние через твёрдую известняковую скалу давным-давно была вырублена узкая дамба, чтобы сделать проход для автофургонов по маршруту с юга на север Персии и продвижения вооружённых войск страны по военным дорогам. Дорога известна как Sang-Bur «Скальный разрез», или Tang-i Bulaghi: «Проходящий водный поток». Некоторые ассоциируют эти горы с ущельем Vash-Shikuft, упомянутым в Бундахишне (Bd. 12. 2, 21; Justi, in Indogermanische Forschungen, Anzeiger, 17. 106; Stolze and Andreas, Persepolis, 2. pl. 127; cf. Curzon, Persia, 2. 90; Browne, A Year amongst the Persians, p. 243; Justi IF. Anzeiger, 17. 106 cf. Grundr. Iran. Philol. 2. 425).

Из оврага между холмами и скалами мы вышли на череду долин. В этот момент мою кавалькаду обогнал отряд казаков, состоящих на службе у Шаха. Эти конные всадники были отправлены вниз, чтобы расчистить дорогу от разбойникаов (rah-zan), и они недолго искали возможность, чтобы осуществить своё задание. Мимо проходил пастух со слезами на глазах, жалуясь, что он был ограблен крестьянином, который представился охранником дороги и ... отобрал у него козу. Казаки помчались преследовать преступника, поднялись на холм, быстро обнаружили и поймали его, связали руки и под конвоем отправили в ближайшую деревню, где виновному, я полагаю, было назначено самое жестокое наказание.
В маленьком селе Сиванд, мы не стали задерживаться. Просто сменили лошадей и продолжили путь по тропе, которая шла от Полвара, хотя я сожалею, что не стал исследовать известную надпись на пехлеви возле села Хаджиабад, в нескольких милях ниже Сиванда (See Stolze and Andreas, Persepolis, 2. pl. 126; Ker Porter, Travels, 1. 513; Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 2. pl. 164; Westergaard, in the appendix to his Bundehesh, pp. 83-84, Copenhagen, 1851; cf. also Curzon, Persia, 2. 116). В Сиванде «надпись на камне» находится в Халдзо-Пехлеви и Сасаниан-Пехлеви, и рассказывает о замечательном выстреле из лука стрелой царя Шахпура или Сапара I из рода Сасанидов (See West, Grundr. Iran. Philol. 2. 77).

Царские гробницы Накш-и Рустама

День подходил к концу, когда мы достигли древних стен Накш-и Рустама и гробниц великих Ахеменидских царей. Здесь на склоне высокого обрыва высечены четыре гробницы, принадлежащие первым царям из рода Ахеменидов: Дарию, Ксерксу, Артаксерксу I и Дарию II. Эти скальные хранилища лежат в пяти-шести милях к северу от места, где когда-то стояли дворцы этих царей. За ними расположились ещё три других гробницы царей, правивших после Дария II.

Скалистый утёс, в котором вытесаны гробницы Дария, его сына, внука и правнука напоминает зубчатые стены, протянувшиеся более пятисот футов в длину и от одного до двухсот футов в высоту. Гробницы простираются в целом на восток и запад, но делают довольно острый поворот в восточную сторону. Понятно становится, почему Ктесиас говорит об этом месте, как о "двойной горе" (Ctesias, Fragments, 46 (15), ed. Gilmore, p. 150). Местные жители называют его Husein Kuh, "Холм Хусейна", или более часто Накш-и Рустам, «Рисунок Рустама», от ошибочного представления, что конные статуи сасанидских царей у его основания представляют Рустама и его знаменитого боевого коня.

Гробница Дария I

Четыре гробницы, высеченные в глубине скалы, практически одинакового размера, их внешняя форма совершенна. Каждая из них по виду напоминает греческий крест, высота которого около семидесяти футов и ширина шестьдесят футов. В середине каждой гробницы вырезана дверь с декоративной перемычкой, но только нижняя половина её открывается для входа, верхняя же часть остается неподвижной, образуя подобие экрана. Высокие колонны обрамляют вход. Наверху каждой из них возвышается голова быка, подражая похожему образу в Персеполе. Они поддерживают декоративный карниз, служащий основанием для изваянной панели, заполняющей верхнюю часть креста. В два ряда, один над другим, высечены барельефы, представляющие вассальные народы, поддерживающие постамент, на котором стоит царь. Правитель, таким образом, попирает ногами своих врагов. Изображение монарха подобно скульптурам Бехистуна, где поверженный противник склоняется перед рукой победителя, благословлённой духом Ахура Мазды в виде крылатой птицы, держащей солнце, освещающей завоёванные просторы.

Личность только одной из четырёх гробниц определена с большой вероятностью – это царь Дарий. Его гробница третья в ряду, в том месте, где обрыв образует острый угол. Идентификация производилась с помощью надписи на двух языках, вырезанной рядом с фигурой царя и вокруг дверного проёма. Нижняя надпись сегодня почти не читаема (Weissbach, Die altpers. Keilinschr. pp. 34-36; Spiegel, Die altpers. Keilinschr. pp. 52-57). Примерно в шестидесяти строках царь прославляет Ахура Мазду, перечисляет народы, которые признают его власть, и призывает их не отступать от пути, который является «единственно правильным» (See Weissbach, op. cit. p. 36; Spiegel, op. cit. p. 58). Все барельефы, включая скульптуру царя, две фигуры позади него, которые подписаны именами Гобриес и Аспазинес и, следующие за ними изображения вассальных народов, сильно пострадали по прошествии веков. Соответствующие резные изображения на других гробницах значительно помогают в их восстановлении (Andreas, in Verhandl. des 13. Internat. Orientalisten-Kongresses, p. 96, Leiden, 1904).

Сравнивая национальный наряд, характерные черты, положение фигур с именами, перечисленными в примыкающей надписи, мы можем сегодня идентифицировать практически каждый из народов, представленных на барельефе (See Andreas, op. cit. pp. 90-07, and cf. Justi, Grnndr. Iran. Philol. 2. 454-455; cf. Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. 622). Вход в гробницы помещён так высоко от земли, что невозможно добраться до него, разве что с помощью веревок или лестниц. Интерьер хранилищ был несколько раз исследован и описан путешественниками (see Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 4. pl. 170; cf. also Perrot and Chipiez, op. cit. 5. 626).

Гробница состоит из камеры с низкой дверью, открывающей вход в помещение, расположенное выше уровня прохода. В каменном настиле высечены три глубоких углубления, вероятно, для установки саркофагов, для родственников царя. В настоящее время все саркофаги пусты, украшений никаких нет, единственные жильцы этого строения летучие мыши и птицы.

Сасанидский барельеф

Ктесий рассказал две интересные истории в связи с этой гробницей. Ему посчастливилось жить при дворе Артаксеркса в качестве греческого врача. В своём кратком очерке о гробнице Дария он говорит (и я перевожу довольно буквально): "Дарий приказал сделать гробницу на склоне высокой горы, работа походила к завершению, когда он пожелал осмотреть работу. Его отговорили от этого маги-прорицатели и родители. Однако родителям самим не терпелось подняться на скалу и увидеть воплощение задумок архитектора, они поспешили к месту проведния работ. По мере того, как они поднимались, жрецы, которые держали веревки, страхующие родителей царя, увидели змей и от неожиданности так испугались, что выпустили канаты из рук. Царская чета упала с высоты и разбилась насмерть. Горе Дария было таким великим, что он обезглавил сорок человек из тех, кто сопровождал царскую чету" (Ctesias, Fragments, 46 (15), ed. Gilmore, p. 150).
Другая история, рассказанная Ктесиасом, повествует о любимом евнухе Дария, который жил у могилы своего умершего хозяина в течение семи лет, пока смерть не освободила его от данного обета (Ibid. 59 (19), ed. Gilmore, p. 152).

Другие гробницы, по-видимому, принадлежали Ксерксу, Артаксерксу и Дарию II; но при отсутствии надписей остаётся только догадываться, кем они были заняты (See Noldeke's article on Persepolis, Encyclop. Brit. 9th Ed, 18. 558; Dieulafoy, Lе Art Antique, 3. 2, n. 1). Естественно предположить, что могила Ксеркса находилась рядом с могилой его отца, но её положение было либо правым, либо левым. Такое расположение влияет на назначение двух других мест. Можно допустить, что три саркофага в главной скале были вырезаны один за другим в обычном порядке. Надо сказать, что сасанидские барельефы размещены только в основании этой стены, а не ниже гробницы в скале у изгиба. Усыпальница, которая находится в изгибе крайнего правого угла (так называемый "первый саркофаг") была создана последней, по этой причине лучше сохранилась, чем мавзолей Ксеркса. Слева от Дария свод Артаксеркса, в конце - Дария II, последняя из всех, расположенная в крайнем правом углу (Justi, Empire of the Persians, p. 203). С другой стороны, если так называемая "первая гробница" предназначена Ксерксу, то для Артаксеркса заняли бы "третий склеп", а для Дария II последний (Andreas, op. cit. p. 96).

Вследствие специфического расположения утёса, четвёртый саркофаг «смотрит» на запад, в то время как остальные три выходят почти на юг. Гробницы защищены положением на высоте, в большой недоступности. Проходя мимо усыпальницы Дария, могу заметить, что фасад "третьей гробницы", расположенный слева от Дария, сравнительно хорошо сохранился, гораздо лучше, чем у Дария. К сожалению, нет уверенности, что это саркофаг Ксеркса (see Dieulafoy, Le Art, Antique, 3. pis. 1-3). Четвёртая и последняя из группы гробниц ближе к земле, чем другие и самая разрушенная из всех. Как и другие – она пуста.

Семь барельефов Накш-и Рустама

Вдоль основания скалы под гробницами высечена серия из семи панно, которые датируются более поздней династией, так как на них изображены сасанидские барельефы третьего и четвёртого веков христианской эры. Если считать с востока на запад, то можно сказать, что первый барельеф расположен между первой и второй гробницами, он примыкает к большому свободному пространству. Три прямоугольных отверстия и небрежная современная персидская надпись датируется началом восемнадцатого века (see Browne, A Year Amongst the Persians, p. 248; Chardin, Voyages, 2. pl. 74 and p. 175).

Барельеф представляет сасанидскую группу величественных особ, главной фигурой в котором является женщина. Изображённая сцена была по-разному интерпретирована, например, говорили, что это Шахпур I (241-272 г.н.э.) и его царица; или это Варахран II (275-293 г.н.э.) и его любимая наложница; или это Варахран V (Бахрам Гор 420-438 г.н.э.) с индийской принцессой (see Justi, Grundr. Iran. Philol. 2. 519; Curzon, Persia, 2. 118-119; Modi, JRAS. Bombay Branch, 19. 58-75, Bombay, 1895, Asiatic Papers, pp. 67-84, Bombay, 1905). Второй и третий барельефы (последний чуть ушёл в пески, нанесённые ветрами пустыни) помещены один над другим в пространстве ниже гробницы Дария (Stolze and Andreas, Persepolis, 2. pl. 121; Flandin and Coste, 4. pls. 174, 184). Они представляют собой два этапа боя на коне, на котором царь торжествует над своим поверженным врагом. Копьё противника сломано, и его конь ранен в драке. Эти панели могут, возможно, показывать победу Варахрана IV в Керманшахе (388-399 г.н.э.).

Четвёртая панель расположена ниже и слева от могилы Дария и соседней гробницы, она представляет особый интерес, так как изображает капитуляцию римского императора Валериана (260 г. н. э.) и победителя – сасанидского монарха Сапора, Шахпура I – царя, восседающего на боевом коне, торжествующего, видя перед собой стоящего на коленях неприятеля. Пятая скульптура, как вторая и третья, представляет собой сражение верхом на лошади, но личности бойцов до сих пор не идентифицированы. Шестой барельеф, находящийся около нижнего края скалы, изображает Варахрана II и его придворных. На седьмом, или последнем из группы наскальных изображений, представлен царь Ардашир (226-241 г.н.э.), основатель Сасанидской династии, верхом на коне, получая от Бога Ормазда кольцо, символизирующее дар независимости. Растоптанные под ногами лошади, простираются Волагасес и Артабанус, последние из парфянской династии (Curzon, Persia, 2. 117-126).

Напротив четвёртой гробницы, в двадцати ярдах от неё, находится квадратное здание, которое, очевидно, восходит к временам династии Ахеменидов. Оно напоминает разрушенное строение в Пасаргадах, о котором рассказано в предыдущей главе. Местные жители называют Ka'bah-i Zardusht, 'святилище Зороастра'. Курзон, как и Дьёулафуа, твёрдо утверждал, что сооружение служило царской гробницей и, возможно, было мавзолеем Хустаспес, отца Дария (Curzon, Persia, 2. 144-147). Большинство иранских учёных, в том числе такой выдающийся специалист, как Джюсти, согласны с Кер Портером в том отношении, что это здание – храм Огня, как современный персидский sagri, который обычно всегда расположен радом с башней молчания. Любой, кто посетил Малабар-Хилл в Бомбее, или пересекал гавань, чтобы осмотреть дахмы в Оране, после изучения истории священного огня Персии, или проводил исследование монет, тот согласится с тем, что это башня – зороастрийский храм Огня.

1903 год

Без упоминания о строениях в Пасаргадах, достаточно сравнить родственные сооружения близ Наубандаджана (see Stolze and Andreas, Persepolis, 2. 147) и Фирузабада, а также изображение огнепоклонников на монетах Парфянской династии, чтобы убедиться в сакральном характере здания (See Justi, Grundr. Iran. Philol. 2. 456, and Empire of the Persians, pp. 203-206). Хотя это здание не совсем храм, поскольку у персов не было настоящих храмов, подобных грекам, это именно то сооружение, которое приспособлено для того, чтобы сохранять священный Огонь, горящий в священной урне. Отсутствие окон (для окна пробелы пустые) и дымоотвода неубедительный аргумент против этой точки зрения, поскольку дым рассматривается в зороастризме, как творение злого духа, и все усилия могли быть направлены против его образования (Justi, Empire of the Persians, p. 205, and Grundr. iran. Philol. 2. 456).

Сейчас

Своеобразный зубчатый внешний вид экстерьера здания – загадка для археологов. Джусти (l.c.) предположил, что эти узорчатые углубления на стенах, оставлены для заполнения их цветной штукатуркой или в качестве полостей для листов металлических пластин, или для плиток.

Покидая это квадратное здание, проезжая вокруг нижнего края утёса, мы вышли к двум Аташ-Гах, «алтарям огня», вытесанным из камня и датируемых эпохой Ахеменидов. Согласно общепринятому мнению, здесь нет места для спора. Они напомнили мне daitya gatu, или алтари для огня в дни Авесты. Показалось, что жрецы-маги насыпают ладан и возжигают передо мной сандаловое дерево по какому-то торжественному случаю, а рядом стоит Великий Царь, помнящий о смерти посреди всей своей земной пышности, приносящий жертву у гробниц предков.

Предполагаемые дахмы (башни молчания)

Поднимаясь на холм, не упуская из виду гробниц, можно увидеть у нижнего края обрыва низкую башню, около пяти футов высотой, высеченную из твёрдой скалы (see Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 5. pl. 89.). Это место может быть напоминанием какого-то события, которое сегодня мы не можем восстановить, так как не сохранилось никаких надписей. Подобные башни, но уже с написанными изречениями, Дарий установил в Телль Аль-Масхутахе в Египте, в Чалуфе, а также, по словам Геродота, во Фракии (see Herodotus, History, 4. 91; and Dr. L. H. Gray's in JA0S. 21. 183-184).

Ещё дальше на утёсе есть какие-то башни своеобразного вида, высеченные в скале. Предполагается, что они сделаны для выставления мёртвых тел, для съедения собаками и птицами в соответствии с погребальным обрядом Авесты. Из-за их возможного соединения с вопросом религии Ахеменидов, я уделил им пристальное внимания, посетив это место дважды. Я насчитал три могильника во время моего первого визита и заметил ещё два при втором посещении, возможно, могут быть и другие, которые не были мною замечены.
Скала была вырублена таким образом, что стала похожа формой на диван с ровным полом перед ним, размерами восемь футов на десять, высеченным в самом грубом стиле и форме. Этот квази-диван сделан с каменной «подушкой» в изголовье и небольшими отверстиями в области ног, которые, возможно, были предназначены для сбора костей, после того как тело умершего было съедено животными. Таким образом, как описывается в Видевдате стихии земли, воды и воздуха не осквернялись: «трупо-поедание собаками и птицами не оскверняют воду и деревья» (Vd. 6. 46).

Трудность, однако, стоит в том, что в настоящее время невозможно точно определить, кем и в какой конкретно период времени эта платформа гробницы могла использоваться. Если считать, что для ритуала захоронения, то логично было бы предположить, что и аналогичные конструкции в других местах тоже имели бы подобное назначение. Тела усопших царей вряд ли были выставлены здесь перед укладкой в мавзолей. Гробницы, очевидно, были сконструированы для размещения больших гробов, если судить по размерам ниши и величине задней части платформы. Об этом писал Диодорус (Diodorus Siculus, History, 17. 71), отмечая, что тело поднималось на высоту «машинами», специально разработанными для этой цели. Не похоже, что кости были сначала очищены от плоти, ведь при погребении Куруша Великого этого не наблюдалось, если верить описаниям мавзолея в Пасаргадах Арриана и Страбона.

Скорее всего, Ахемедов погребли, покрыв тело воском, не применяя обряда захоронения древних магов. В качестве уступки магам-священникам тело было забальзамировано (Herodotus, History, 1. 140). Постепенно этот обычай захоронения знатных особ утвердился среди ортодоксов Персии. По этой причине, если предположить, что это дахмы, не предназначенные ушедшим представителям династии Ахеменидов, то, возможно, они использовались для магов, неукоснительно соблюдающих догматы зороастризма. Позднее сюда могли приносить усопших всех сословий уже во времена владычества Сасанидов.
Важно помнить, что это только гипотеза, и все вопросы требуют дальнейшего рассмотрения и изучения. На самой высокой точке утёса, чуть выше гробницы, расположен ещё один заметный объект, вызывающий немалый интерес. Это своего рода парапет, вырезанный возле уступа скалы, от которого ведут пять грубо обтёсанных ступеней. Похоже, что он датируется тем же периодом, что и исследуемый «квази-диван». Возможно, это место для жертвоприношений «Ахура Мазде и другим божествам» (Bh. 4. 61, 63, etc.; Ker Porter, Travels, 1. 570) в день погребения царя царей, но достоверно ничего не известно.

После окончания обследования некрополя скалы, её алтарей, и предположительной дахмы, я направился вниз к реке Полвар, которая вьётся по равнине между Накш-и Рустамом и величественными руинами Персеполя. Моей конечной целью был небольшой посёлок Пузах, расположенный на другой стороне реки. Но чтобы добраться до него мне пришлось сначала пересечь несколько глубоких оросительных каналов и затем саму реку, несущую бурные горные потоки вод.

Руины древней Стахры

Для того чтобы полакомиться заманчивыми колосками ячменя, которые высоко поднялись под весенними дождями, лошади каждый раз останавливались, чуть замедляя скорость нашего маленького каравана. Я радовался этим нежданным минутам отдыха, осматривая легендарную равнину, представляя далёкие времена Ахеменидов, пытаясь понять их грандиозные мечты, увековеченные в камне.

Северная сторона равнины Мервдашт усеяна повсюду руинами древнего города Стахра, столицей, противостоящей Капитолию Пасаргад. Хотя название Стахра не было прослежено во времена Сасанидов, это всё равно должно быть очень старое иранское слово, означающее «сильный», применительно к характеру этого места. Возможно, основание города в древности было посвящено Истахру, сыну Тахумарс (Тахмураф) и раннему рассвету легендарных Пишдадидов, об этом мы можем прочитать у Якута аль Хамави (Yakut, p. 49; Darmesteter, Le ZA. 2. 583, n. 13.). Тахмурас, или Табмураф, известен так же, как и авестийский царь Такхма Урупи, предшественник Йимы Кшаета (Джамшид), и, по преданию, его брат. Мустауфи (1340 г.н.э.) сообщает о легенде, которую можно понять двояко. Он говорит, что «по некоторым данным, Стахра была построен Кейомарсом; но по другим – он был основан сыном Истахра, Хошангом и Джамшидом (Hamdallah Mustaufi, Nuzhat al Kulub, Barbier de Meynard, Diet, geog. p. 48, n. 1; Le Strange, Persia under the Mongols, in JRAS. 1902, p. 519).

Ещё ранее Ибн Хаукал в десятом веке признаёт, что «Стахра – город не маленький и не большой, но больше и древнее, чем любой город в Фаристане» (Ibn Haukal, tr. Ouseley, p. 100). Фирдоуси в своём эпосе предполагает существование города в эпоху легендарного Кей Кавуса, ибо, по словам поэта, у него был "дворец, славящий всю царскую семью" (Firdausi, Shah Namah, tr. Mohl, 2. 428).

Табари (ум. 923 г.н.э.), пишет в одном веке с Фирдоуси о том, что город Стахра называли Диж-и Нипишт. Табари говорит: «Покровитель Заратуштры, царь Виштаспа сделал копию Авесты золотыми письменами и сложил её на хранение в сокровищницу Shaplgan (написание и произношение этого слова встречается в разных вариациях). Такая традиция сохранения священных текстов, например, на пехлеви тоже существовала». Александр Македонский, сжигая всё на своём пути, истребил и эту сокровищницу, не оставив от Авесты ни листочка. Правда, нет никакой уверенности, что это «Хранилище Летописей» находилось в этом городе, на этой равнине. Возможно, оно было в Пасаргадах, куда его перенесли поздние Ахемениды (Leiden edition, p. 675; see my Zoroaster, pp. 97, 224, n. 2). Похожая информация есть у Bundari and Thaalibi, tr. Zotenberg, Histoire des Hois des Perses, p. 257. Табари также говорит, что в Стахре был "Храм огня Анахеда (Анахиты)" (tr. Noldeke, Geschichte der Perser und Araber, p. 4).

О традиции сохранения копии Авесты можно почитать у Denkart 3. 3; 7.7.3 n.; 5. 3. 4. и West, SBE. 37. p. xxxi; SBE. 47. 82, 127, and my Zoroaster, p. 224, n. 1. Кроме того некоторые дополнительные данные о Заратуштре можно почерпнуть у профессора Теодора Нолдеке: Orientalische Studien, pp. 1031-1033, Strassburg, 1906.

В Сасанидской империи был хорошо известен город под названием Стахр (See Shatroiha-i Airan, 41, tr. Modi, p. 97; Karnamak, 4. 11, ed. Darab D. P. Sanjana, p. 21). Но, по прошествии времён он, похоже, потерял свой престиж и известность, превратившись в место руин. Пьетро делла Валле посетил эти развалины в 1621 году (See Pietro della Valle, Viaggi, 2. 248; Travels, ed. Pinkerton, 9. 101, and cf. Curzon, Persia, 2. 134, 136). Сломанные колонны, остатки оснований зданий и одинокие древние ворота теперь стоят на месте былого города Старх. Тому, кто знаком с глиняными жилищами, подобным современным богатым и бедным домам современной Персии, легко понять, как такой город может рассыпаться в пыль, оставив после себя несколько каменных колонн. В частности, Якут аль Хамави (1220 г.н.э.) прямо говорит: «дома Стахра построены из глины или камня, покрытого штукатуркой» (Yakut, p. 49).

Например, во время моего путешествия на юг в Персеполь я, случайно, заметил, целую деревню, которая была заброшена в последнее время и постепенно превращалась в массу пыли и мусора. Всего в полумиле за её пределами рождалось новое поселение. К югу от него расположилась небольшая гранитная постройка, которую крестьяне называют Тахт-и Таус, «Павлиний трон», или Тахт-и Рустам, «Трон Рустама». Этот поднятый настил камня между 7 и 8 футами высотой, сделанные в виде квадратов, длина стороны которых составляет около 40 футов. Камни сложены в два слоя белых блоков, некоторые из них 10 футов длиной, положенные в виде террасы. На полу конструкции не видно ни следа от колонны, ни основания колонн, как если бы это был стилобат небольшого зрительного зала. Думаю, вряд ли стоит среди этих руин искать истинный храм Ахеменидов. Можно предположить, что это была действительно платформа трона, как гласит традиция. Возможно, это площадка, сконструирована для смотра больших военных парадов. Очень похоже на «Площадь Castolou», упоминаемую Ксенофонтом в связи с правлением молодого Куруша (Xenophon, Anabasis, 1. 1. 2; 1. 9. 7).

Поверхность этой гранитной платформы, возле поселения Пузах, приподнимается на северо-западном углу большого блока, который, возможно, был трибуной. В двухстах ярдах от этого возвышения, одиноко стоит блок, который выглядит так, как будто он мог использоваться в качестве алтаря или амвона, потому что перед ним есть ступенька. В свете заходящего солнца белая терраса выглядела как чистейший мрамор и резко контрастировала с чёрными пятнами палаток кочевников, которые встали лагерем возле неё.

Сасанидские скульптуры в Накш-и Раджаб

Следуя дальше по дороге, я успел сделать короткий осмотр скульптур Сасанидов вблизи скал Накш-и Раджаба. А на следующий день готовился к основательной работе над этими барельефами. Изображения в количестве трёх штук, вырезаны в углублениях скалы. Они настолько малы, что легко ускользнут от внимания торопящегося путника. Эти барельефы относятся к более раннему периоду династии Сасанидов. Два из них представляют основателя рода, Ардашира Папака (226-241 г.н.э.), изображённые сцены показывают, как царь принимает корону из рук Бога Ормазда. В первом из них на западной стороне скалы, на коне восседает Ардашир, подобно наскальной картине Накш-и Рустама (see Stolze and Andreas, Persepolis, 2. pl. 100). На втором барельефе два персонажа стоят на земле, рядом с ними ещё несколько других фигур.

Между царём и божеством стоят два маленьких мальчика, чьи статуи были первоначально менее остро вырезаны, теперь почти полностью уничтожены. Они должны были представлять сыновей царя. За спиной монарха стоит серьёзный, с суровым взглядом человек, указывающий на надпись позади царя. Возможно, он представляет евнуха. За ним стоит бородатый человек, возможно, либо телохранитель, либо визирь. С другой стороны, справа и сзади Ахура Мазды, есть две гладколицые фигуры, принадлежащие, вероятно, царице и её служанке. Они направляются в сторону, словно покидая сцену. Взгляд их мягче, чем у неумолимого евнуха на предыдущей скульптуре, это всё-таки взгляд женщин. Не могу с неоспоримой твёрдостью утверждать какое событие запечатлено здесь, но имена Шахпура и Варахрана, приведены на пехлеви. Указующий перст сурового евнуха показывает на Сапора I (241-272 г.н.э) и его сына Бахрама II (276-293 г.н.э) (see West, Grundr. iran. Philol. 2. 77-78).

Третья панель барельефа, расположенная слева, или с северной стороны, представляет зрителю Сапора I верхом, сопровождаемого телохранителем, идущего следом за всадником. Надпись на пехлеви и греческом языках служит идентификации имени царя (see Stolze and Andreas, Persepo Us, 2. pls. 100-104; Dieulafoy, Le Art Antique, 5. pl. 17). К сожалению, освещение скалы в углублении не благоприятствовало удачному фотографированию скульптур.
Ночь прошла в крошечном chapar-khanah поселения Пузах, думаю это был самый маленький во всей Персии дом для ночлега усталого путника.

Платформа Персеполя

К рассвету следующего дня мы были готовы подняться на большую платформу Персеполя, Тахт-и Джамшид, "трон Джамшида", как его называют персы, или Chahal Minar, "сорок колонн", имя, под которым оно было более широко известно в книгах о путешествиях три или четыре века назад.

1903 год

Эта великолепная терраса-фундамент, на которой стояли дворцы Дария, Ксеркса, Артаксеркса и их преемников. Здесь в пустынных чертогах своего противника Дария, Александр Македонский пировал. После его пьяной оргии, как полагают, сгорели царские палаты и библиотека, в которой находились священные писания и древние записи Персии (Diodorus Siculus, History, 17. 72). «Праздник Александра» запечатлён классикой Драйдена. Сегодня только величественные руины венчают высоту, и местные жители ничего не знают об исторических ассоциациях, связанных с именами Ахеменидов, они думают, что это следы былой славы Джамшида.

Сама платформа лежит в основании скалистого ряда холмов под названием Kuh-i Rahmat, «Горы милосердия». В древние времена она, видимо, называлась Shah-Kuh, «Королевская гора», как писал Диодорус (See Diodorus Siculus, History, 17. 71). Склоны этой горы, поднимаются на востоке, её основание было частично срезано и превращено в возвышенную террасу. Благородная стена, «вырастает» от 20 до 50 футов в высоту, она построена из камня, добытого со склона холма. С других трёх сторон использованы естественные откосы холмов, без рукотворных строений. Такое планирование будет понятно любому, кто побывал на месте или видел панорамные фотографии Дьёлафуа и чертежи Фландина (See Dieulafoy, L"Art Antique de la Perse, 2. pls. 4-7; Flandin and Coste, Voyage en Perse, 2. pl. 07).

Конфигурация террасы такова, что три различных уровня хорошо различимы визуально. Самая высокая в середине, её высота достигнута искусственной насыпью. На поверхности платформы стоят остатки архитектурной славы Ахеменидов. Диодор Сицилийский (50 г. до н.э.) описывал эту платформу около двух тысяч лет назад. Так как в настоящее время исторически важно установить временную принадлежность описываемых руин, то приведу полностью абзац, который относится к строительству террасы и гробниц царей. Совершим путешествие через настоящее в прошлое, встретившееся на греческих страницах Диодора Сицилийского:

«Цитадель заслуживает упоминания. Она состоит из тройного кольца стен. Первое построено с величественными бастионами и украшено узорчатыми зубцами, высота которых составляла шестнадцать локтей. Полагают, что "тройная стена" относится к трём различным уровням, отмеченным на стенах террасы, хотя Blundell (Persepolis, in Transactions of the Ninth International Congress of Orientalists, 2. 553) интерпретирует кольцо, как коридоры обхода, отступления или нападения. Вместо "бастионов" (башен) защиты, которые установлены на небольших расстояниях друг от друга, мы можем говорить о роскошных зданиях на террасе. Второй круг стены расположен аналогично предыдущим, но его высота вдвое выше. Третье ограждение прямоугольной формы, высотой в шестьдесят локтей, построено из цельного камня так идеально, чтобы быть нерушимым вечно.

С каждой стороны есть бронзовые ворота, рядом с ними расположились быки, тоже сделанные из бронзы высотой в двадцать локтей (cf. Curzon, Persia, 2. 187, n. 1, and Blundell, op. cit. p. 553). Они предназначены для безопасности и внушения страха тем, кто видит их впервые. Не исключено, что ныне разрушенные бычьи порталы могли быть действительно позолочены в древности. В стороне от цитадели к востоку на расстоянии четырёхсот футов видна, так называемая царская гора, в которой находятся гробницы великих царей. В скале были вырублены углубления для нескольких гробниц, в них находились своды умерших (буквально: имеет посреди себя несколько домов). Не было вокруг специально подготовленных средств доступа на высоту гробниц. Тела были подняты вверх специальными машинами, разработанными для этой цели, и захоронены (буквально: хранилища принимают захоронения тел, которые были подняты). Сама цитадель была превосходно оборудована для царей и их приближённых, здесь были расположены хорошо охраняемые сокровищницы» (Diodorus Siculus, History, 17. 71).

Первоначальный замысел и главное великолепное сооружение: платформа была связана с Дарием. Её более тысячи лет назад сравнили с Баальбеком и архитектурными руинами Пальмиры и Египта, по преданию, работу над ней приписывали Соломонову гению (See Istakhri (c. A.D. 950), ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 1. 150 and 1. 123 cf. Schwarz, Iran im Mittelalter nach den Arabischen Geoyraphen, 1. 13- 14, Leipzig, 1896; and Mokadassi, or Makdasi (A.D. 984), ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 3. 420, 435, 446, cf. Noldeke, Encyclopaedia Britannica, 9th ed., 18. 558, notes 1 and 10. A still earlier description of Istakhr is given by Masudi (A.D. 944), Les Prairies de Or, ed. Barbier de Meynard, 4. 76 seq). В одной из своих надписей Соломон с уверенностью утверждает, что он «построил эту крепость на месте, где до этого не было построено ни одного строения», и что он сделал это по милости «Ахура Мазды и других богов». Это заявление относительно «крепости» (Элам. Halvarras Bh. 2. 39) встречается только в эламской версии надписи.

Дарий возвёл как минимум две из самых благородных построек, но разработка проекта в Персеполе принадлежала Ксерксу, завершали воплощение задуманного его преемники. Это строение гораздо величественнее любой обычной крепости, её охраняли вооружённые патрули на стенах и взводы солдат, дислоцированных во всех точках доступа. Полагаю, что причины для усиления по периметру укрепления и башен на равнине были основательные (See Blundell, Persepolis, in Ninth Internat. Congress of Orientalists, 2. 547-656). Склоняюсь к объяснению тройственной стены Diodorus (17. 71), как в отношении трёх основных возвышений и под трибуной. Фланговые порталы, вполне могут быть окружёны позолоченными быками.

Парадная лестница и портал Ксеркса

Южное положение дворца Дария и тот факт, что он обращен на юг, привёл, возможно, не необоснованно, к предположению, что первоначально был подход с юга или юго-востока. Основной вход, расположенный в середине, который, должно быть, не изменился со времён Ксеркса, построен в виде большой двойной лестницы, за северо-западным углом платформы. Эта парадная лестница (А) состоит из двух ступеней, каждая из которых насчитывает более ста шагов, с углом подъёма настолько пологим и шириной настолько привольной, что отряд конников, состоящий из десяти единиц, могут по ней проехать (Zinat al-Majlis, pt. 9, Barbier de Meynard, Dict. geog. p. 48, n. 2; Justi, Empire of the Persians, p. 189).

Преодолевая верхнюю ступень, бросая глаз над поверхностью платформы, видишь поразительное зрелище череды величественных порталов, разбитых колонн, капители, постаменты, каменные ступени, скульптурные фризы и дверные проёмы, рассеянные в замешательстве или собранные в беспорядочные группы. Так часто эти руины были описаны, и так много они были проиллюстрированы, что можно добавить только предложение или два относительно исторического значения этих реликвий прошлого (see Curzon, Persia, 2. 148-196; Texier, Flandin and Coste, Stolze and Andreas, Perrot and Chipiez, and Dieulafoy).

Прямо напротив парадной лестницы находится крыльцо Ксеркса (В), этот внушительное строение охраняется у каждого входа, позади и впереди, колоссальными крылатыми каменными быками, созданными по ассирийскому образцу. Два из них возвышаются над равниной на западной стороне; два других смотрят на восток, обращая свой взор к холмам позади платформы. Возле вершины каждой из массивной опоры этого портика имеется трёхъязычная надпись клинописью, которая говорит о том, что портал – это работа Ксеркса. Эпитафия восхваляет Ахурамазду за все благословения божественной милости Ксеркса (See Weissbach and Bang, Die altpers. Keilinschr. p. 40, and Spiegel, Die altpers. Keilinschr. p. 58).

Две из первых четырёх рифлёных колонн всё ещё стоят между величественными пирсами этой триумфальной арки, "портал всех народов", как назвал его сам Ксеркс (see Xerx. Pers. a. 11; Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. pl. 3, p. 404). Через них в день Новруза входили посланцы из всех подвластных владений, чтобы торжественно преподнести подарки великому царю, как изображено на скульптурном стилобате около пятидесяти метров к югу. Последняя терраса с искусно вырезанным фризом, с клинописными надписями на стенах четырёх лестниц, которые подходят к ней, служат цоколем для высокого Приёмного Зала Ксеркса (С), полного разрушенных колонн, благодаря которым возникло название зала: Chahal Minar – «Сорок столбов».

На самом деле колонн было семьдесят две, и из них только тринадцать возвышаются до сих времён, чтобы отметить своими высокими рифлеными валами проходы, ведущие к тому месту, где Ксерксом были сооружены стены, когда-то украшенные гобеленами (see Blundell, Persepolis, in Ninth International Congress of Orientalist 2. 542-547; Curzon, Persia, 2. 164-165; Dieulafoy, Le Art Antique, 3. pl. 9; Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. pls. 4, 5, 6).

В настоящее время разруха и запустение жалко контрастирует с гордым царским сводом. Клинописная табличка, вырезанная на лестнице, гласит: «Я, Ксеркс, Великий Царь, Царь Царей, Царь множества народов, Царь этой великой земли даже далёкой. Так говорит Ксеркс, Великий Царь: всё, что имею, было сделано мной здесь и всё, что было сделано для меня ещё, сделано благодатью Ахурамазды, пусть Ахурамазда с другими божествами защитит и моё царство и всё, что я успел сделать» (See Xerx. Pers. b. 12-30; Weissbach and Bang, Die altpers. Krilinschr. p. 40; Spiegel, Die altpers. Keilinschr. p. 62).

Пройдя около пятидесяти метров на юг, подходим к руинам дворца Дария (D), расположенного в самой высокой части платформы, и непосредственно перед насыпью (L). Хотя оно меньше и менее внушительно, чем любое из главных зданий, возведённых его сыном Ксерксом. Дворец Дария лучше сохранился, чем остальные строения. Здесь несколько раз повторяются клинописные письмена. Здание было «дворцом» (tachara), «домом» (vith) или «обителью» (hadish). Слово «hadish» добавляется Ксерксом в двух надписях на дворце его отца, один раз на валу в юго-западном углу здания, второй – на южной стене стилобата, на котором стоит дворец (see Dar. Pers. a, c; Xerx. Pers. ca [cb]; Weissbach, pp. 6, 8, 32, 43; Spiegel, pp. 50, 62; and Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 451-452). Царь Дарий, фигура которого показана на барельефе, сражается с каким-то чудовищем, которого он убивает, тем самым торжествуя над силой зла. Царь окружён слугами, которые несут царский зонтик и другие эмблемы суверенитета.

вид сверху

Для меня самым интересным из всех руин были небольшие углубления, вырезанные вокруг каменных перемычек окон, через которые царь смотрел на своих подданных и на прекрасную панораму, что открывалась перед его глазами. Клинописные буквы глубоко выточенные образуют узкую полосу текста, первоначально повторяемую восемнадцать раз, под каждым окном, которых сегодня осталось тринадцать. В этой надписи говорится: «камни стен дома царя Дария»: «ardastana athangaina Darayavaush khshayathiyahya vithiya karta» (Dar. Pers. c (Weissbach, pp. 5, 34; Spiegel, p. 50; cf. also Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 451, and Bartholomae, Air. Wb. p. 193)).

реконструкция

Двигаясь снова на юг, через пространство, которое когда-то было открытым двором, входим в руины дворца Артаксеркса III (Е), который тесно соприкасается с сооружением Ксеркса с северной стороны (see Blundell, Persepolis, in Ninth International Congress of Orientalists, 2. 641-542, and Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. pl. 9, p. 644). Надпись, которая трижды повторяется на двойной лестнице, образующей подход на север, и воспроизводится снова на Западе, сделана Артаксерксом III. В ней царь даёт свою родословную и, объявляет о том, что он построил это каменное сооружение, заканчивая предложение словами: «Ахурамазда и Митра защитите меня и мою страну и всё, что было сделано мной» (Artax. Pers. a[b] (Weissbach, pp. 9, 46; Spiegel, pp. 68, 69). cf. Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 452, and Bartholomae, Air. Wb. pp. 64, 407).

Эти письмена отделены красивыми панелями, которые украшены барельефами с изображением царской гвардии. За исключением лестниц и основания группы колонн, мало что может указать, на то, что это руины грандиозных дворцов. Небольшой кусочек земли и незавершённый внешний вид прилежащих окрестностей привёл некоторых учёных к вопросу о том, было ли задуманное здание на самом деле царской резиденцией, и была ли она когда-либо достроена (Curzon, Persia, 2. 172-173; see Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 452, and Empire of the Persians, p. 197).

Прямо на востоке, на большом прямоугольном стилобате из природного камня (Blundell, op. cit. p. 539), стоят руины роскошного дворец Ксеркса (F), самое грандиозное из зданий в дизайне всех сооружений, если не считать огромного зала для аудиенций и зала ста колонн, принадлежащих его отцу. Ведущие к нему лестницы богато украшены скульптурными панелями, плитами, орнаментированными фризами, табличками с надписями и столбиками (see Stolze and Andreas, Persepolis, 1. pls. 24-25). Фрагменты колонн, дверные проёмы и окна рисуют контуры царских дворцов, которые всё ещё говорят с потомками посредством каменных скульптур (see Stolze and Andreas, 1. pl. 13 seq). Но какими бы не были великодушными слова, описывающие настоящие руины, они остаются всего лишь немыми свидетелями мёртвого прошлого.

Преодолевая около пятидесяти ярдов на восток по неровной поверхности, позади дворца мы находим остатки небольшого здания, так называемое юго-восточное здание (G), назначение которого никому не известно. По-видимому, это была царская обитель какого-то рода, если можно судить по изображениям царя, вырезанного на дверях и представляющего его в бою с диковинным монстром в окружении рабов, несущих царский зонтик (see Stolze and Andreas, 1. pls. 1-4). Можно даже пойти дальше и предположить, что это была обитель Ксеркса, как наследного принца, судя по лицу царя, изображенного здесь и на стенах своего дворца. Портрет Ксеркса легко узнаваем по длинной бороде и крючковатому носу (Justi, Empire of the Persians, p. 198; Justi's plan, op. cit. p. 187, and Grundr. iran. Philol. 2. 452).

Примерно в сорока ярдах к северо-западу от этой точки и прямо за курганом во дворце Дария мы видим разрушенный вестибюль, украшенный барельефом царя, восседающего на троне. Это небольшое изображение известно как галерея Дария (Н), хотя иногда она называется центральным помещением. На востоке к нему примыкает последнее и самое большое из всех дворцовых зданий, зал «Ста Колонн» (I), возведённый Дарием для проведения официальных церемоний. Главный вход был с северной стороны через большую комнату, крыша которой поддерживалась шестнадцатью колоннами, она вела в тронный зал. Это великолепное здание на площади в двести двадцать пять квадратных футов образовывает превосходное сооружение, внутри него «растёт» сотня колонн, простирающихся на десять рядов в каждую сторону, но оно состоит не только из них. На дверных проёмах с восточной и западной стороны изображена битва Дария с чудовищным животным.

На входах в северном и южном направлении Дарий сидит на троне, увенчанный тиарой. Трон поддерживают три или даже пять ярусов подданных разных народов, они несут оружие в защиту своего правителя, поднимая крылья его Бога (see Stolze and Andreas, 1. pl. 51; cf. Curzon, Persia, 2. pp. 176, 178). Стены царской палаты, вероятно, были из высушенного на солнце кирпича, оштукатуренного глазурью или покрытые плиточной эмалью. К сожалению, она рассыпалась в пыль несколько веков назад, и лишь обломки колонн, каменных дверей, подоконников вместе с обугленными кедрами похоронены под массой мусора и пепла, чтобы рассказать, что колонны когда-то поддерживали крышу тысячью своими лучами. Авеста архитектурными аллюзиями, описывает эти великолепные дворцы. Гахи рассказывают об обугленных останках былого величия, подобные этим. (Vd. 18. 28; Yt. 5. 101; Ys. 57. 21; see Blundell, op. cit. p. 540).

Перед нами «рассыпано» дело завоевателя Македонского, его пьяной оргии; его солдат, недрогнувшей рукой сметающих с лика земли древние архитектурные творения, легко уничтожающие господствующую когда-то великую державу. В шестидесяти или семидесяти ярдах к северу от этого знаменитого зала видны несколько блоков и остатки колонн от того, что когда-то было крыльцом со стоящими по бокам быками, ведущее внутрь (J). Но, естественно, вся былая его первозданная слава потеряна навсегда. Кроме того, этот портал находится рядом с входом Ксеркса, высеченного в скале недалеко от водоёма (К), который, должно быть, питал фонтан, чьи струи били вверх прямо посреди пруда. Такие водные уголки есть в каждом современном персидском дворе. Кроме тумулуса, или кургана (L), о котором говорилось выше, под поверхностью платформы находятся несколько подземных переходов, водных каналов и стоков, которые ещё полностью не разрушены, вместе с некоторыми незначительными свидетельствами прошлого. Они всё ещё ждут своих археологов (see Blundell, op. cit. pp. 537-559).

Прежде чем закончить главу, необходимо добавить ещё два важных вопроса, представляющих исторический интерес. Первый касается двух важных надписей Дария на гигантских блоках, установленных в южной стене платформы. Она известна учёным как Dar. Pers. d and e. Каждая таблица содержит двадцать четыре строчки. В этой надписи царь прославляет Ахурамазду, благодарит его за благословения и молится, чтобы он и другие божества помогали защищать землю. Об этом же говорится в вавилонской версии, которая повторяет рассказ, приведённый на староперсидском языке. На эламском языке добавляются, тем не менее, некоторые интересные сведения, не найденные в других местах.

Дворец Дария - реконструкция

Там говорится, о том, что Дарий был первым, кто укрепил земли, которые ранее не были оплотом (see Stolze and Andreas, Persepolis, 2. pl. 95; Weissbach and Bang, pp. 5, 34, and Spiegel, pp. 46-50; and Weissbach, Die Achamenideninschriften Zweiter Art, p. 76; Bezold, Die Achaemen. Inschr. p. 39; Justi, Chrundr. iran. Philol. 2. 448). Прилегающая надпись на стороне справа написана только на древнеперсидском языке и перечисляет завоевания Дария, завершающиеся молитвой. «Этот покой может исходить от Ахура Мазды» (Dar. Pers. e. 1-24).
Когда я стоял у подножия вала, копируя надписи и делая заметки, который надеюсь позже опубликовать, солнечные лучи были такими палящими, а мухи настолько отвратительны, что могу понять царскую необходимость в chowri и зонтике в древние времена!

Гробницы последних Ахеменидов

Одна из доступных исторических достопримечательностей, связанных с Персеполем –это серия из трёх гробниц, высеченных на скалистом холме Кух-и Рахмат, расположенной позади платформы. В них покоятся тела трёх царей, последних из рода Ахеменидов, по архитектуре напоминающих склепы четырёх гробниц Накш-и Рустама, которые сооружены по времени намного раньше. Положение на природном склоне холма отличают их от гробниц Кух-и Рахмат.

Во-первых, эти гробницы совсем невысоко от земли, а потому легкодоступны. Первая из них высечена почти в зале «Ста колонн» и широко известна, как северная гробница, она считается мавзолеем Артаксеркса II, Мнемона (404-358 г. до н.э.). Вторая лежит в углублении юго-восточнее, несколько в стороне, на нижнем краю платформы – это средняя гробница (Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 2, pl. 65; Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. 454), она считается сводом Артаксеркса III Ох (358-337 г.до н.э.). Третья расположилась на полмили дальше к югу, кажется, что она вросла в землю, но, увы, никогда не была закончена. Возможно, она была предназначена для Дария III, Кодоманна (335-330 г. до н.э.), последнего из царей Ахеменидов. Если это так, то разумно предположить, что его свержение Александром и последующая трагическая смерть стали причиной того, что гробница так и не была завершена (See Curzon, Persia, 2. 183; Justi, Grundr. iran. Philol. 2. 455. Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. 617-638; Stolze and Andreas, Persepolis, 1. pls. 70-73). Если посмотреть на эту гробницу и на другие, а затем бросить взор на руины Персеполя, можно вспомнить строки Омара Хайяма:

И льву, и ящерице вход открыт
В тот зал, где древле пировал Джамшид

Здесь стоял дворец Дария, там тронный зал Артаксеркса, там колонные залы Ксеркса, а неподалеку – гробницы царей. Но все они сегодня в руинах, все они реликвии былой славы. Но кто знает? Из тени давно минувших дней, из праха ушедших веков, из пепла огня Семиурга, из осколков разрушенного царства Персии может появиться тот, чья рука восстановит славу великого древнего государства, озарит снова страницы летописи Персии, вспомнит, что было самым благородным в Парфянском правлении и Сасанидской империи, и возродит великолепие земли Льва и Солнца.

Есть беседка у медленных вод Бендемира,
Там, где в розовых кущах поёт соловей,
В снах прекрасных и ярких, как искры сапфира,
Вижу я себя в тихой беседке своей.
Годы детства ушли навсегда. Неужели
Ты остался лишь в песнях, мой сказочный мир?
Где сегодня звенят соловьиные трели?
Где цветут твои розы, родной Бендемир?
Томас Мур, «Лалла Рук»

Шираз сегодня

Шираз находится примерно в сорока милях к югу от Персеполя, но эта дорога нелегка, поэтому я решил, что пора покидать опустошённые и разрушенные залы царей Ахеменидов, чтобы успеть добраться до родного города Хафиза и Саади до наступления темноты. Первая часть пути прошла быстро, так как лошади попались хорошо отдохнувшие и быстроходные. Сменив лошадей на станции, вторую часть путешествия тоже удалось преодолеть быстрым галопом с редкими остановками для регулировки груза на вьючных животных. Наша маленькая кавалькада за два часа до заката, пройдя по болотистой равнине Мервдашт, приблизилась к невысоким зелёным холмам. На небольшом расстоянии от этой точки дороги раскинулся мост над речными потоками вод Бендемира. Название реки произошло от слов: Band-i Amir, «Плотина Амира». Путь к арочному мосту проходил когда-то через тенистые сады. Этот чудный уголок был создан правителем Фарса в десятом веке Азад ад-Даулом, который любил строить мосты и дворцы, окружая их прохладой ручья и шумящей листвой (See Yakut, pp. 313, 480.). К сожалению, в настоящее время остались кое-где изящные мосты без тихих аллей парков и садов, исчезнувших поколение назад.

В нескольких километрах за мостом Бендермира тихо живёт деревенька Зарган, или Зерган. Она расположилась с обязательным chapar khanah у подножия горы, предоставляя путешественникам свежую смену лошадей. Поскольку погода была тёплой, животные могли себе позволить гулять на равнинах свежей зелени возле главной дороги. Рядом в походных палатках жили погонщики караванов. Всё обещало быстрый обмен и возможность дальнейшего движения. Однако совсем неожиданно возникла забавная заминка. Наши лошади, почувствовав долгожданную свободу, быстро поскакали в просторные поля, увлекая за собой нашу смену, они вместе стали играть и резво бегать, не даваясь в руки погонщика. Мы, смеясь, получили прекрасную возможность выпить по стаканчику горячего чая и отдохнуть несколько минут, прячась от горячих лучей вечернего солнца.

Полчаса пролетели незаметно, с нами в тени деревьев присел самый красивый перс, которого я когда-либо видел среди жителей Фарсистана, я был впечатлён его гордой осанкой и благородными чертами лица. Ещё меня заинтересовали примитивные танкарды из козьей кожи, в которых привозили воду для чая. Эти грубые сосуды были сделаны из тонкой шкуры козла, с сохранённой шерстью животного снаружи, кожа туго обтягивалась вокруг деревянного корпуса, от которого тянулись две прочные ручки. Полагаю, подобные сосуды использовались выносливыми солдатами Куруша. Роскошь серебряных мензурок и сопутствующие им пороки, погубили некогда могущественное войско Великого царя.

Зерган остался в моей памяти ещё из-за несчастного случая, который произошёл с форейтором. Он тяжело упал с лошади, повредив ногу, и мы вынуждены были остановиться, чтобы оказать необходимую помощь. А порочный жеребец, как большинство диких персидских лошадей, свободно гарцевал всю оставшуюся дорогу. Сначала мы подумали, что нога всадника была сломана, но при осмотре раны обнаружили, что коленная чашечка не раздроблена, хотя боюсь, что кость была травмирована и ему придётся хромать всю жизнь.

От Зергана до ворот Шираза

После ухода из Зергана началась тяжёлая полоса дороги. Природа поставила барьер на севере, чтобы защитить подход к дорогому её сердцу городу Ширазу, который дарит восторженное восхищение своей красотой. Это препятствие предстало перед нами в виде крутой и неописуемо каменистой горной дороги, петляющей то вверх, то вниз, то вправо, то влево, мимо разрушенных фортов и ветхого жилья, мимо ручья Рокнабада. Эта небольшая река была так названа в честь правителя Буидов, Рокн ад-Даула Хасана, жившем в десятом веке. Он повелел провести воды реки специальными желобами в Шираз и красивый пригород Мусалла. Река обязана своей славой Хафизу, который пел ей дифирамбы и сравнивал её с водами райского уголка. Но Рокнабад теперь сократилась до таких маленьких размеров, что Хафиз кажется виновным в следующей странной гиперболе:

Ибо нет среди райских полей цветников Муссалы
Нет в раю берегов Рокнабада

Тем не менее, ландшафт вокруг ручья аркадийский, «декорации» вызывают восхищение всадника, когда он скачет, овеваемый тёплыми потоками ветра, по круто спускающейся дороге через горную поляну, что лежит за пределами каменистого участка. Внезапно через большой надрез в горах в лучах заходящего солнца открывается Шираз во всей его красоте. Казалось, что он возвышается как остров в изумрудном море, очерченном пурпурными холмами. Так тихо, гармонично говорила с тобой природа Шираза, что становилось понятно, почему жители этого удивительного города назвали ворота, открывающие вход к поэтичным переулкам, гордым именем Tang-i Allahu Akbar. Любой путник, впервые увидевший всю эту красоту, невольно воскликнет: «Бог – это самое прекрасное место» (See Brugsch, Im Lande der Sonne, p. 359, and Browne, A Year Amongst the Persians, p. 260).

Панорама была великолепна, равнины и холмы, сады и кипарисовые рощи, башни и стены, купола и пики минаретов купались в мягком свете солнца. С каждым шагом перед путешественником открывались всё более прекрасные уголки. Обочина была усеяна мириадами маков, цветущих рядом с жасминами и розами, ибо было начало мая, и бутоны роз стали показывать свои красочные язычки, повинуясь соловьиной заповеди: «её жёлтая щека приоткрылась». Деревья подпевали соловьиной трели, закат бросал длинные тени от высоких минаретов и стройных деревьев. Шираз на мгновение открылся ликом того персидского элизиума, о котором пели поэты. Только поток лунного света, идущего на смену заката, завершит это очарование. Признаюсь, персидский стиль письма навеял Шираз.

В спокойные минуты, когда можно остановиться, чтобы на мгновение задуматься и ощутить твёрдую землю под ногами своей лошади, только и понимаешь, что ты всё-таки не в раю. Ахриман омрачил совершенство Шираза своим гниением, как он это сделал в Арьяна Ваэджа в глубокой древности. Воздух временами становится очень жарким и утомительным, как в тропиках, где любая лихорадка смертельна, особенно в заброшенном городе. Архитектура зданий также оставляет желать лучшего. Шираз, доставляющий удовольствие и любовь, пожалуй, потерял своё непосредственное назначение, данное именем, в переводе означающее "обитель знаний" - Dar al-'Ilm (see Browne, Episode Tahu of the Bab, 2. 294, n. 1, 364, n. 2, Cambridge, 1891).

История Шираза

Эти суждения, которые приведены ниже, более холодного разума, посещающего Шираз. Хотя город является столицей исторической провинции Фарс и по праву наследования получает славу Персеполя, претензия, которую Шираз может предъявить Величественному городу – это причина древности несравнимая ни с Хамаданом, ни с Реей в старой Мидии. Расположение города было выбрано древними предками ширазцев, что подтверждают руины времён Ахеменидов и Сасанидов в ближайших окрестностях. Легенды Персии и мусульманские сказания приписывают основание города сыну Тахумарсу или правнуку Ноя, но современиные мусульманские авторы говорят, что Шираз был "основан или восстановлен Мухаммедом ибн Юсуфом Такали после расцвета ислама" в седьмом веке нашей эры (see Yakut, p. 362; Mustaufi, by Barbier de Meynard, Diet. geog. de la Perse, p. 362 n).

Арабский путешественник Ибн Хаукал отмечает цитадели (Kohandiz) Шираза в десятом веке, Якут (1220 г. н.э.) говорит, что правитель Буидов Абу султан Рокн ад-Даула Хасан поднял Шираз с крепкими стенами в одиннадцатом веке (440 г.н.э.) (Ibn Haukal, tr. Ouseley, p. 93, and Yakut, p. 365). Эти укрепления, однако, не смогли защитить против монгольского завоевателя Тамерлана, когда он, спустя двести пятьдесят лет, разграбил город. Последующие правители восстановили и украсили Шираз, но эти обычные работы следовали после разрушений силами природы или после захвата города врагами. Большей частью своей архитектурной красоты Шираз обязан Карим Хану (1751-1779), который управлял им как регент при династии Сефевидов во второй половине восемнадцатого века. Многое из его произведений было сведено на нет правителем евнухом, Ага Мухаммед ханом, который сравнял с землей каменные валы, заменил их глинобитными стенами, и понизил город до ранга недостойного своего традиционного престижа.

Среди архитектурных памятников Шираза самой старой является мечеть, которая датируется второй половиной девятого века, она была построена Амр ибн Лейтом династии Сафаридов. Новая мечеть – Masjid-i No построена два века спустя Сеидом ибн Занги (1195-1226), который реконструировал свой дворец. Как говорят, он переоборудовал собственный дом на службу Богу, потому что дал благочестивый обет во имя жизни своего сына (See Curzon, Persia, 2. 102, and Mustaufi, by Barbier de Meynard, Diet. geog. p. 362, n., and Browne, Literary History of Persia, p. 352. Ethe and Horn, Grundr. iran. Philol. 2. 218, 560, 661, the date Amr ibn Leith as A.D. 878-900).

Рядом с этой мечетью расположился монастырь с плоской крышей, внутри которого просторный уютный двор. Фаянсовый купол мечети расписан причудливыми узорами, к сожалению, его красота омрачена популярным сравнением округлой формы с головой колоска какой-то гигантской спаржи. Под сводчатой крышей мечети покоятся останки одного из сыновей имама Мусы, поборника ислама (Curzon, Persia, 2. 102). Архитектурные особенности построения какого-либо другого религиозного здания, медресе, мавзолея или даже бани Шираза могут соперничать с другими городами Персии.

Огромный базар, Bazar-i Vakil, «Базар всех базаров», удивительное создание архитектуры, построено благодаря щедрости Карим хана. В этом полном сутолоки месте идёт довольно процветающая торговля, но его караван-сараи не особо велики, зато красивы улицы. На другой стороне города обосновалась внушительная цитадель или ковчег. Самое лучшее строение, пользующееся большой популярностью в городе, его занимает офис Индоевропейской Телеграфной Компании. Раньше это был величественный дворец с прекрасным каменным двором, его просторные комнаты и коридоры, казалось, созданы в западном стиле, а не восточном (see Weeks, From the Black Sea, p. 116). Это лёгкое прикосновение Европы принесло мне дыхание дома, умноженное тем, что я получил возможность отправить телеграмму в Америку, передавая привет своим близким после того продолжительного времени, в течение которого был отрезан от прямого общения с родиной, после дней, проведённых в Урумии.

Здания из кирпича, раствора и камня не прославляют Шираз; он обязан своей известностью тем причинам, на которых я хочу заострить внимание читателя. В первую очередь, это природная красота его окрестностей, значительно увеличенная садами и искусством. Вся равнина, окружающая город, хорошо обрабатывается; из-за своего тропического положения (Шираз ближе к экватору, чем северная часть Индии) она даёт обильные урожаи, которые рождаются ещё благодаря инженерной мысли местных строителей оросительных каналов. Виноградники вокруг города производят самое лучшее вино в Персии. Именно этот продукт, приготовленный по отменным рецептам старины, прославил когда-то небольшой город Шираз. Есть два вида этого вина, красного цвета и белого; вкус белого вина напомнил мне немного Марсала.

Сады и беседки Шираза

Сады Шираза и его беседки, полные роз ещё более широко известны, чем вино. В центре города и на его окраинах находятся десятки уголков, в которых разместились такие бельведеры, доставляющие усладу сердцу. Персидские сады в целом несколько отличается от садов других земель, они больше похожи на фруктовые сады, с огородным окружением. Обычное персидское слово сад – «bagh» лучше ассоциируется с английским словом «orchard» - плодовый сад с небольшим оттенком цветочного вкуса.

Сад Эрам в Ширазе

Вместо улиц, выложенных как обычно в прямые линии, окаймлённые кирпичом и плиткой, по городу вьются извилистые дорожки, как в наших собственных садах, они упираются в небольшие площадки из каменной кладки. В середине её обязателен маленький водоём, порой это просто круглый бак. Роскошь этому месту может добавить фонтан или каскады падающей воды прямо на каменные плиты. Вода в Персии большая драгоценность и здешняя природа щедро реагирует на самые маленькие капли жидкости, поэтому фонтанная расточительность равносильна экстравагантности. Вдоль улиц пролегают тени тополя (kalam), вербы (bid), кипариса (sarv), платана (chinar), между ними выглядывает зелень кустарника (see Mumford, Glimpses of Modern Persia, in House and Garden, 2. 175-191, 360-373, Philadelphia, 1902).

Главная дорога в Ширазе протянулась от ворот Allahu Akbar, она с обеих сторон окружена садами, два из которых на востоке: Chahal Tan (Сорок тел) и Haft Tan (Семь тел) – это довольно большие рощи, в которых можно с удовольствием гулять и отдыхать, чем не преминули воспользоваться свободные дервиши, заселившиеся в тени садов (See E. G. Browne, A Year Amongst the Persians, p. 278). На западной стороне есть своя достопримечательность – Bagh-i Takht, Тронный сад, который стоит, возвышаясь над городом. Его заложил победоносный каджарский правитель Ага Мохаммед Хан на месте более старого сада, великолепно приспособленного для этой цели. Этот сад украшает террасу за террасой высокого холма, здесь разместились и фонтан, и канал, и ручей; их воды каскадами стекают по мраморным плитам в водоёмы, облицованные камнем.

Водотоки окаймлены кирпичной кладкой, граничащие с кипарисами и апельсиновыми деревьями.
Весной большой водоём в центре полон воды, хотя каскады не радовали шумом своих ручейков. Во время засушливого лета всё здесь высыхает и покрывается удушливой пылью. Стены вокруг террасы давно не ремонтировались и, следовательно, начинали крошиться. Беседки, некогда украшавшие верхнюю террасу, были пустынны и лежали в руинах. В недавнем прошлом сады блистали роскошью, напоминавшую красоту маленького Люксембурга. Всё-таки ещё и сегодня сады Шираза – привлекательное место для посещения в прохладный вечер (see Weeks, From the Black Sea, p. 116; Browne, A Year Amongst the Persians, p. 279; Curzon, Persia, 2. 104).

Персидский поэт Хафиз

Список известных поэтов, проживающих в Ширазе, был известен уже давно, ещё семьсот лет назад (1220 г.), когда Якут аль Хамави писал свои книги. Но даже во времена своей жизни, он не смог осознать будущее величие своего младшего современника, Саади, или знать, что один из величайших в мире лириков, Хафиз, родится в Ширазе. Хафиз, родившийся в первой половине четырнадцатого века, известен на западе также, как и на востоке, где каждый перс знаком с его одами, сделавшими Шираз синонимом поэтического вдохновения.
Красота его языка, очарование его стиля, сладкий поток его стихов и страстное выражение его чувства, будь то в лирическом излиянии его собственной любви или в мистическом экстазе духовной преданности, завуалированном под видом материальных образов, завораживает.

Думаю, Хафиз даже на западе может считаться поэтом поэтов и занимать видное место в лучшей литературе всего мира (See my article Hafiz, in Warner's Library of the World's Best Literature, 12. 6793-6806, New York, 1897).
Его молодость могла быть анакреонтична, он был прилежным студентом, благодаря своей памяти и ответственному отношению к учёбе он заслужил титул Hafiz, «помнящий». Учитывая то, что отличия удостаивались только те, кто знал весь Коран и его интерпретации наизусть, он получил также назначение воспитателя в семье правящего дома Музаффара, а также должность в царском медресе, которая была создана специально для него. Даже принц Индии, Махмуд Шах Бахмани из Деккана пригласил его ко двору в качестве постоянного гостя. Хафиз принял приглашение и отправился в путь, но оказался не в состоянии противостоять опасностям морского путешествия, отказался впоследствии от своего плана, извинившись, написал красивый панегирик своему покровителю, деликатно убеждая его в предпочтении жизни среди чар Шираза.

Есть красивое предание о том, как суровый завоеватель Тамерлан попал под очарование поэзии Хафиза. Но учёные сомневаются в подлинности этой легенды, они таким же образом отвергают сказание о том, что молодой студент получил поэтическое вдохновение от чаши нектара, только однажды прикоснувшись к ней губами. Её преподнёс Хафизу пожилой человек в награду за преданность любви к прекрасной девушке (See Sir Gore Ouseley, Notices of the Persian Poets, pp. 35-37, London, 1846).

Хафиз был плодовитым писателем, его рукописи и печатные издания насчитывают более пятисот Газелей, или од, в которых искусно вплетено его имя в каждую последнюю строфу. О поэтической ценности его стихов не может быть и речи, она живёт сегодня, как жила в его ежечасном существовании. Разнообразие мнений относительно интерпретации его поэзии стоит ли принимать в буквальном или всё-таки духовном смысле? Некоторые читатели видят в его похвалах любовь и вино, мускусные локоны и кипарисовые формы, страсть Овида или Тибулуса. Другие, особенно некоторые из его восточных поклонников, читают под теми или иными физическими образами духовные мысли о Божественной любви и душе.

Вино – это дух, не виноградный сок, а чаша, осушенная в таверне – это лишь глоток того самозабвения, которое приводит к полному единению с высшей сущностью. Есть неоспоримая правда в возможности такой интерпретации стихов по учению суфиев, так как они обладают мистической передачей песни Соломона. Можно даже процитировать параллели из стихотворений Донна, Вогхана и Крашоу английских поэтов семнадцатого века. Но в равной степени верно, что некоторые из стихов Хафиза, возможно, те, что написаны в его юные годы, поют о земной, материальной, страстной любви.
В качестве иллюстрации лирического стиля приведу одну из любовных од Хафиза:

«Чего ты хочешь? Рви цветы, вино рекою лей!» —
Так роза утром говорит. Что скажет соловей?
«Пока ты молод, расстилай ковер свой в цветнике,
Любуйся красотою роз, нарциссов и лилей.
Благоухай, как вешний сад, будь гордым, как самшит,
А станом зависть вызывай у стройных тополей.
Когда раскроется бутон прекрасных уст твоих —
Кому подарит счастье он? Тому, кто всех милей.
Сегодня – праздничный базар, тебя на части рвут.
Коль цену красную дадут – товара не жалей!
Не забывай, что красота – лишь свечка на ветру.
Свечу таланта засвети от красоты своей.
Кудрей роскошных аромат струится к небесам —
Пускай стремится к небесам твоей души елей!»
У шаха нынче в цветнике собранье певчих птиц.
Пропой газели им, Хафиз, ширазский соловей!

Своеобразная структура стиха Хафиза и его повторение рифм были заимствованы некоторыми английскими поэтами.

Кому удел не тлетворный в тлетворных столетьях дан?
Что прочно? - Ладья газелей. Что вечно? - Пьянящий жбан.
Возьми же вина в дорогу, - ведь жизнь не сравнишь ни с чем.
Путь к раю подобен чаще, и мало на нём полян.
Один ли познал я тленность? - Учёный, что знает мир,
Постиг и своё бессилье и знаний вечный изъян.
Взгляни же премудрым оком на бурный, бегущий мир:
Весь мир, все дела мирские, все смуты его - обман.
Достигнуть встречи с тобою мечтала душа моя,
Но смерть на дорогах жизни - грабитель и злой буян.
Всем ведомо: знак, что роком начертан на смертном лбу,
Не смоешь ничем, о, смертный, с челом он твоим слиян.
Все зданья падут, разрушась, и травы на них взрастут,
Лишь зданье любви нетленно, на нём не взрастет бурьян.
Прохожие люди трезвым не встретят меня вовек!
О вечность! Хмельная чаша! Хафиз этой чашей пьян.

Противники Хафиза утверждали, что его философия жизни была очень похожа на свободомыслие, и его презрение к внешнему подобию благочестия было слишком открытым. Непременно подмечалась в стихах слабость автора к вину, в одах его страсть к благоухающим локонам. Особенно большие дебаты и критика произведений Хафиза произошла в год его смерти в 1389 году. Муллы отказывались, например, выбрать одно из творений Хафиза для посмертного слова, считая газели поэта недостойными уст истинного мусульманина. Возник громкий спор, который привёл к так называемой лотерее. Ряд его стихов были взяты наугад, и ребёнок выбрал одно из них, чтобы начертать его на надгробии. Счастливой оказалась следующая строфа:

Не смей проливать слёзы сострадания на Хафиза
Ибо знай, что, хотя теперь он и глубоко погряз во грехе,
В рай, он всё же войдет.
(Ode 60. 7; cf. Payne, Hafiz, 1. 76.)

Предзнаменования в день похорон были благоприятными, Хафиз получил возможность мусульманского погребения, его гробница, Hafiziah, стала храмом для паломников из дальних и ближних сторон Персии. Тело Хафиза захоронили примерно в двух милях к северо-востоку от города, несколько минут лёгкого галопа от границ города приносит нас к ограждению, которое окружает мавзолей поэта. Проходя через ворота, оказываешься в пределах просторной площади, ограниченной с трёх сторон невысокими зданиями, которые предоставляют убежище священникам, дервишам и паломникам. Вся территория затенена тополями, кипарисами, клёнами, под ними виден небольшой водоём. Гробница Хафиза стоит посреди сада, окружённая несколькими могилами. Получить возможность захоронения около праха поэта теперь особая привилегия.

Кер Портер описал это место ещё в прошлом веке (See Ker Porter, Travels, 1. 694-695. Sir Gore Ouseley, Notices of the Persian Poets, p. 40, London, 1846). Толпы паломников растут с каждым годом, что говорит о вечной славе поэта, а не об утверждении ортодоксального ислама. Красивый продолговатый блок из мрамора стоит на могиле вместо общепринятой плиты, который Карим Хан, как говорят, разместил в саду Джахан Намах. Он заменил простой камень настоящим саркофагом (See Curzon, Persia, 2. 109). На поверхности вырезана арабская вязь, цитирующая стихотворение поэта о преходящем характере человеческих вещей и вечной природе Бога, внизу стоит дата смерти Хафиза - 1389 год или 791 год по мусульманскому календарю хиджры (see Browne, A Year Amongst the Persians, pp. 280- 281).

Гробница Хафиза в 1903 г

Сейчас

Каждый, кто чтит память величайшего из поэтов, может постоять у гробницы, защищённой большой металлической оградой, более внушительной и более узорчатой, чем старая. Металлические прутья перемежаются небольшими свитками, символизирующими связь слов Хафиза с современностью, эти хрупкие на вид трубочки бумаги прекрасно вписываются в современный дизайн всей гробницы. Угловые опоры и стойки подарены индоевропейской телеграфной компанией, это обыкновенные железные телеграфные столбы, которыми гордится город. Они сверху заканчиваются маленькими металлическими флажками, придающими окончательный штрих всей гробнице.

Мавзолей Саади

Гробница Саади в 1903 году

Сейчас

Гробница Саади лежит примерно в миле дальше на север от места захоронения Хафиза в небольшой равниной впадине и называется Саадия. Как могила Хафиза, она находится в закрытом саду, роща тополей, кипарисов, душистые кустарники, цветники роз окружают мавзолей, в котором находятся останки великого моралиста и поэта Персии. Сад получил название «Розового сада» (Gulistan) или «Сад духов» (Bostan) по двум его главным произведениям. Здесь хорошо отдыхать от душного палящего солнца. В отличие от сада Хафиза вокруг нет других могил, только одинокая гробница скромно стоит в настоящее время в небольшом доме, возвышающимся над прахом поэта.

Входная дверь в палаты к саркофагу всегда открыта, останки поэта лежат в тяжёлом каменном футляре, окружённым металлической оградой. Стены гробницы стоят без каких-либо украшений, зато все полы полностью устланы персидскими коврами, которые смягчают звук шагов людей, идущих поклониться памяти ушедшего поэта. Та же арабская надпись о вечности божественного начала, как и на могиле Хафиза, высечена на камне. К ним добавлены строки стихов из сочинений Саади, записанных на страницах древнего манускрипта, который сохранился в мавзолее.

Жизнь Саади была долгой и насыщенной. Родился он в 1181 году или 1184, почти за полтора века до Хафиза. Умер в 1291 году, хотя в точности дат его жизни нет никакой уверенности. Известно, что был человеком, который любил путешествовать, узнавать жизнь далеко за пределами своей родины. Он отправлялся на восток, запад, север и юг по всей своей стране и совершил более десятка паломничеств к святыням в Мекке, побывал в Индии, Малой Азии и Африке.

Однажды Саади попал в плен к крестоносцам в Триполисе. Порабощённый поэт принуждён был рыть окопы. История гласит, что богатый купец Алеппо, сочувствуя бедственному положению, выкупил его за десять динаров, а позже отдал ему свою дочь в жёны с приданым в сто динаров. Но брак оказался несчастливым из-за высокомерного отношения жены. Однажды она оскорбила его упреком: «Разве ты не раб, которого мой отец купил за десять динаров?» «Да, - ответил Саади, - он выкупил меня за десять динаров, и продал тебя за сотню». И прочитал следующие строки:

Слыхал я, как-то раз один слуга царей
Освободил овцу от волчьих злых когтей.
Но к горлу вечером приставил нож холодный...
И плакать начала овца: «Неблагородный!
У волка вырвал ты меня из пасти — что ж?
Я вижу — сам ты волк, и ты меня убьёшь!

(Saadi, Gulistan, tr. Eastwick, pp. 101-102, 2d ed., London, 1880)

Так рассказывает Саади в Гулистане историю о себе, вряд ли это можно считать вымыслом, слишком правдоподобно звучит для событий того времени. Как литературное произведение, Гулистан Саади – это кладезь анекдотов, мудрых изречений, добрых советов и поэтической мысли. В этом дидактическом произведении смешались проза и поэзия автора, который сам говорит: «беседу я сочетаю с шуткой жизнерадостного ума, жемчужины могильного совета нанизываю на нить изложения, горькие медицинские советы смешиваю с весёлыми пожеланиями».

Некоторые из историй действительно забавно звучат, одну-две из них стоит привести в качестве примера восточного юмора, ибо персы обладают чувством юмора, которое не спешат открыть каждому собеседнику. Почти в тему звучит анекдот о человеке, чей неугодный голос при чтении молитв в мечети раздражал всех и каждого. Однажды кто-то спросил его, сколько ему платят за чтение:

- Мне не платят! Я читаю ради Аллаха! - ответил он.
Тогда, - сказал вопрошающий - ради Аллаха не надо!

Продолжение этой истории рассказал Саади, чтобы лишний раз подчеркнуть звучание неприятного голоса. У некого муэдзина в мечети был настолько резкий голос, что его призывали только к молитве, держа подальше от проведения службы для прихожан. Эмир, который был покровителем мечети, будучи добрым и ласковым сердцем, не желая оскорблять человека, дал ему десять динаров, обратившись с такой речью:

- О, доблестный муж, при этой мечети есть старые муэдзины;
каждому из них я плачу по пять динаров в месяц, но тебе я
десять динаров вручить готов, если только ты уйдешь из этих краёв!
Чтец согласился на это условие и ушёл из мечети.
Через некоторое время он встретил эмира на дороге и сказал ему:
— О, повелитель, ты поступил со мной несправедливо, предложив мне уйти за десять динаров из той мечети; там, куда я пошёл, мне предлагают двадцать динаров, чтобы я ушёл в другое место, но я не соглашаюсь.
Эмир покатился со смеху и, нахохотавшись вдоволь, сказал:
— Ни в коем случае не бери, они согласятся и на пятьдесят.

Хочется привести другую иллюстрацию персидского юмора Саади. Суть истории такова: мужчина, который страдал воспалением глаз, обратились за лечением к ветеринару. Тот дал ему немного мази, которую использовал для животных, и… мужчина потерял зрение, тогда он решил обратиться с тяжбой к судье.
Судья сказал:
— Ветеринар не заслуживает никакого наказания, ибо, если бы этот мужик не был ишаком, он не стал бы иметь дело со скотским врачом!
Эти истории отображают лёгкое прикосновение остроумия Саади наряду с его признанным поэтическим талантом. Его редкий лирический дар особенно проявляется в Бостане и Гулистане, сборнике его коротких стихотворений, его прозвище «Соловей Персии». Некоторые из метрических строф в Гулистане являются жемчужинами поэтической мысли. В качестве примера фантазии Саади, процитирую следующие строки, отражающие тонкость его воображения и деликатность прикосновения мысли.

У сада как-то видеть мне пришлось —
Лежат с травой цветы прекрасных роз...
Спросил я: «Почему траве ничтожной
Лежать с великолепной розой можно?»
«Молчи! — трава взмолилась, зарыдав. —
Ведь дружба — благороднейших устав!
Я не пахуча, глазу не услада,
Но я — трава из одного с ней сада!..»
...Ничтожный раб у трона Бога я,
Плод вечных благ его — душа моя.

(Saadi, Gulistan, tr. Eastwick, p. 115)

Холмы за могилой Саади и территория к востоку от ворот Allahu Akbar отмечены достопримечательностями, на которых хочется остановить своё внимание. Одна из них – большое углубление в скале, отчасти естественное, отчасти искусственное. Его необычная форма привела к странному названию: «Колыбель демона», (Kahvarah-i Div). Точное происхождение такого имени неизвестно.
Другие следы прошлого – разрушенное строение, расположившееся несколько восточнее Колыбели известной, как «Крепость Бандара» (Kal'ah-i Bandar), возможно это остатки замка времён Сасанидов.

Рядом с этим местом находятся два очень глубоких колодца, один из которых называется «колодцем Али» (Chah-i Murtazah Ali), он выполняет функцию пруда, расположившегося ниже руин, что придаёт этому месту характер святилища. Возможно, это место старого храма Огня. Предания этого места рассказывают, что колодец возник как чудо, чтобы погасить пламя старой зороастрийской веры, когда истинная религия Мухаммеда пришла в Персию (See Browne, A Year Amongst the Persians, p. 286; Curzon, Persia, 2. 108; Ker Porter, Travels, 1. 698).

Зороастрийцы Шираза

К юго-востоку примерно в четырех милях от Шираза сохранились руины времён Ахеменидов. Это скульптуры сасанидских царей, которые были зороастрийцами, к сожалению, мне не удалось их подробно изучить (Masudi (943 A.D.), Les Prairies de Or, ed. Barbier de Meynard, 4. 79; Ker Porter, Travels, 1. 698-706, and Curzon, Persia, 2. 95, n. 2; Flandin and Coste, Voyage en Perse, Ancienne, 1. pl. 55, Stolze, Persepolis, 2. pl. 96; cf. also Perrot and Chipiez, Histoire de Le Art, 5. 754).

Намёк на зороастризм заставляет меня говорить о так называемых габарах, или огнепоклонниках Шираза, о которых город знал только в сасанидские времена. В настоящее время едва ли пятьдесят человек, исповедующих веру предков, живут здесь. Последняя перепись насчитала всего сорок два зороастрийца. Местное население в основном мусульмане, вспоминая опыт общения с ними в Исфахане, расспрашивать о религии Авесты и сохранившихся обычаях древности приходилось с большой осторожностью, остерегаясь крайне фанатичных мусульман. Намного позже, уже в Америке я понял, какому риску подвергал своего телохранителя, который недавно оставил мусульманство, найдя себя в христианстве.

Мне повезло встретиться с местными зороастрийцами без мусульманского присутствия в небольшом магазинчике Шираза. Мы без колебаний могли общаться на религиозные темы. Из разговора узнал, что зороастрийская община в Ширазе соблюдает свои религиозные обряды и верования, но, в общем-то, не так строго, как в Йазде и Кермане. У них нет ни обычного дастура (dastur), ни первосвященника, ни храма Огня, тогда как в древности там был, по крайней мере, один пир. Пир – священное место восхваления, построенное на месте моления людей. Недалеко от города находятся руины древнего Аташ Каде (Atash Kadah), которые указал на холм с видом на город один из местных жителей, кстати, мусульманин. Башни Дакхмы, поддерживаемой зороастрийцами Шираза, тоже нет в этом маленьком городке и небольшом сообществе. В настоящее время тела усопших помещают в землю, обкладывая его камнями со всех сторон. Книги Авесты тоже нет у членов общины, но они надеялись получить их из Йазда – главного центра персидских зороастрийцев. Там можно было встречаться с первосвященником веры и учиться у него проведению обрядов, получать ответы на все религиозные вопросы.

Несмотря на беззаветную преданность вере, видя отсутствие богословских знаний, было бы разумно не ожидать, что купцы и торговцы будут обладать технической информацией по вопросам зороастрийской религии. В целом у меня остались благоприятные воспоминания об этой встрече с людьми, верующими в Ормазда. Они казались честными, бережливыми, и довольно благополучными. Учитывая тот факт, что им пришлось жить более тысячи лет под гнётом и преследованием мусульман, они проявили немалую смелость и могучую силу духа, чтобы сохранить добродетели, к которым призывал их пророк древности. Этот факт заставил меня больше, чем когда-либо, желать посетить Йазд, поэтому я начал мои приготовления к отъезду, прощаясь с новыми друзьями зороастрийцами и христианскими знакомыми английской миссии.

Дорога из Шираза в Йазд
составляет семьдесят четыре фарсаха.
Ибн Хаукаль, Geography, tr. Ouseley, p. 111.

Это было ближе к середине дня шестого мая, солнце как всегда в это время года палило от души. Передо мной простиралась дорога в город Йазд, город древней зороастрийской веры. В нагрудном кармане у меня лежало письмо от персидского губернатора Шираза, в котором говорилось об определенных привилегиях и внимании, которые мне должны оказываться на всём протяжении пути. На нём стояла подпись генерального директора персидской таможни и почты, которая открывала возможность закупки лошадей или других транспортных средств на участках маршрута, где проложены только труднопроходимые тропы. На юг придётся ехать три дня по тому же маршруту, которым я пришёл из Пасаргад в Шираз, и который я в целях предосторожности проложил серебром. Инвестиции были вложены не напрасно, потому что темп постовых лошадей оживлялся и ускорял движение вопреки присущей персам медлительности.

Этими расходами, либеральным использованием хлыста и шпор, сокращением времени сна ночью до трёх-четырёх часов, можно сократить обычное время десяти дней пути между Ширазом и Йаздом до пяти с четвертью.
Ближе к вечеру первого дня, проходя знакомыми дорогами на север, перед нами снова раскинули свои просторы руины Персеполя. Пустынная терраса в лунном свете выглядела живописно, но я не остановился снова бродить по её рухнувшим дворцам и огромным залам. На следующий день, я попрощался с гробницами Ахеменидских царей в Накш-и Рустаме, с алтарями магов, высеченными в скале таблицами с клинописью с видом на Пасаргады и могилу Куруша, проведя ещё одну ночь в Мешад-и Мургабе.

После тяжёлого марша в семь фарсахов в течение шести часов по пересеченной дороге, через холмы и каменистые тропы, мы устроили привал в течение часа в Deh-Bid. Затем снова марш-бросок на пять часов до поселения Khan-i Khorah, где прошла прохладная ночь, утром, наконец, дорога повернулась на восток прямо к Йазду. Мирно покачиваясь на лошади, я вспоминал, как смена наших лошадей в Khan-i Khorah разбрелась по равнине, их пришлось ловить в течение двух с половиной часов. Это время я провёл в жалкой лачуге в окружении мужиков, одурманенных дымом опиума, которое широко распространено в Персии и хорошо видно только изнутри.

Моё нынешнее впечатление было более приятным, перевалочный домик оказался довольно уютным, недалеко от него стоял чистенький караван-сарай для безопасного, спокойного ночлега. Вокруг раскинул свои тенистые ветви небольшой, но красивый сад, окружая эту просторную обитель фруктовыми деревьями, полными бело-розового цвета, переливающимися в лучах прощального света заходящего солнца. Едва успев бросить тяжёлый рюкзак на пол и раскинуть походную кровать для ночлега, мне пришлось принимать нежданного гостя. Это был глава деревни, ему понадобилась медицинская помощь для жены, страдающей от зубной боли. Я поделился лекарствами из своих запасов, но вскоре убедился, что настоящим пациентом был мой гость. Он надеялся получить немного табака в качестве «лечебного» средства. У меня оставалось несколько сигар, которыми я не преминул поделиться, но сил на простое человеческое общение совсем не оставалось, к великому сожалению моего посетителя.

Из Шираза в Абаркух

Ночь была короткой, как персидские ночи весной, когда пытаешься сэкономить время, нужно подняться задолго до трёх часов, чтобы стартовать из караван-сарая при свете дня. На самом деле, мне довелось увидеть больше рассветов в Персии, чем я мог их увидеть за всю свою прошедшую жизнь. Тьма таяла предрассветной дымкой, когда я снова оказался в седле, с кавалькадой из пяти лошадей и трёх телохранителей, готовых сопровождать меня по горному перевалу, который лежал между Khan-i Khorah и песчаными пустынями Абаркух. Пейзаж был превосходным, крутые подъёмы, глубокие овраги, узкие ущелья и дикие перевалы сменяли друг друга в огромном разнообразии.

У подножия высокой скалы бежал бурный прохладный ручеёк, притягивая своими пульсирующими, прозрачными водами, даря свежий глоток перед жарким переходом пустыни Абаркух. Оставив хребет позади, отпустив большую часть охраны, так как серьёзный участок пути был, к счастью, преодолён без приключений, мы продолжили путь к намеченной цели. Персидские разбойники действуют преимущественно на горных тропах, поэтому дальше нам не грозила опасность с этой стороны. Наш небольшой караван пересёк границу песчаной пустыни, чьи бесплодные просторы достигают границ Йазда, только два оазиса Abarkuh и Deh-Shir могут порадовать путника на этом жарком, полном сухих ветров пути.

Город Абаркух, или Абаргух (Abarkuh) – это название, очевидно, происходит из великой древности. Персы в ранние и поздние времена обычно произносят название как Баркух или Варкух, что означает «на горе» или «за горой». Город действительно расположился за холмами, которые отделяют его от дикой пустыни (see Yakut, p. 8; De Goeje, Bibl. Geog. Arab; Istakhri, 1. 126 (Abarkuh), Mokaddasi, 3. 437 (Barkuh), and Al-Hamadhani, 5. 203 (Abarkuiah); see Schwarz, Iran im Mittelalter, p. 17).
Географ десятого века Истахри (ок. 950 г.н.э.) описывает город следующим образом:

«Абаркух, или Варкух, укрепленный город, густонаселенный, размером около одной трети Стахра. Дома решётчатой структуры и большинство из них, похожи на здания в Йазде с колоннадами или сводчатыми куполами (See Malcolm, Five Years in a Persian Town, pp. 134, 184, 216). Это бесплодное место, вокруг него нет деревьев или садов, кроме как на расстоянии, но почва плодородна, а жизнь дёшева. Абаркух хороший поставщик садовых фруктов» (Istakhri, ed. De Goeje, 1. 126).

Арабское выражение mugtabekat al-bina, "сетчатых зданий работа", возможно, намекает на архитектурную отделку домов, строящихся на открытых пространствах со свободным полем, способствующим воплощению творческой мысли. Второй термин: арабское слово azaj, думаю, говорит о колоннадах или арочных галереях. О "сводчатых куполах" подробно написано у Barbier de Meynard, Diet. geog. de la Perse, p. 8, and Schwarz, Iran im Mittelalter, p. 18.

Справа от дороги по мере приближения к городу с юго-западной стороны, стоят руины большой крепости под называнием Dakhmah-i Darab, Башня Дараб, в честь Дария Кодомана, последнего из Ахеменидов. Термин dakhmah используется, как и в турецком языке, так и в фарси в значении, используемом для строения, здания. Не надо путать dakhmah в техническом смысле «Башня молчания». Руины выглядят как заброшенный оплот значительной древности. Слева от дороги, на невысоком холме стоит Dakhmah-i Gabraha, Здание Габара, ещё одно разрушенное строение из глины и высушенного на солнце кирпича.

Руины древнего храма Огня

Рядом с сооружением габаров возвышается ещё один дом, видимо, старый храм, но весь разрушенный. Место этих древних иранских строений, как показывают некоторые письменные источники, является историческими аллюзиями у мусульманских писателей. Ибн Хаукал, например, в десятом веке говорит:
«В непосредственной близости от Абаркух находят значительные кучи пепла. Местные жители говорят, что здесь был огонь, в который Нимрод бросил Авраама, но это не может быть правдой. Дело в том, что Нимрод и цари Ханаанские обитали на земле Вавилонской» (Ibn Haukal (c. A.D. 975), tr. Ouseley, p. 130).

Это утверждение Ибн Хаукала, очевидно, основано на более старых источниках, ибо он редактировал Истахри, которого Якут (1220 г.н.э.) кратко цитировал. У Якута несколько похожая легенда, но отличается от этого рассказа героями, в ней участвующими:
«Около Абаркух есть большой холм пепла, жители которого утверждали, что это был огонь Авраама, зажжённый Бардах и Саламах» (Barbier de Meynard, Diet. geog. de la Perse, p. 8).
Но в книге Авеста, книге магов, я читал, что Со'да (Sudabah), дочь Туббы, жена Кея Кауса, полюбила сына Кей Хосрова (Siavash) (Firdausi, tr. Mohl. 2. 164-195).

Хафт Иклим рассказывает подобную историю не с сыном Хосрова, а с Сиявушем, что, видимо, ближе к истине. Судабах пыталась соблазнить его, но он отверг её. Тогда коварная девица сказала отцу, что сын Кей Хосрова пытался обесчестить её, что, естественно, было ложью. Тогда Сиявуш соорудил большой костёр в Абаркух для испытания и сказал: "Если я невиновен, то огонь не причинит мне вреда; если виновен, как утверждается, огонь поглотит меня". При этом он вступил в огонь, выйдя из него целым и невредимым, не потерпев никакого вреда. Таким образом, он развеял все обвинения против него. Золу от этого огоня можно увидеть в Абаркух в форме большого холма, который сегодня называется горой Авраама.

Но Авраам никогда не видел земли Фарса и не входил в неё; он жил в Кутараббе, в земле Вавилонской. Однако я читал в другом месте, что Авраам пришел в Абаркух и запретил его жителям использовать коров в сельском хозяйстве; поэтому в этом краю практически не встретишь корову, хотя они распространены по всей стране.
Абу Бекр Мухаммед, который известен как Аль-Харби из Шираза говорит: «я был в Абаркух три раза, но я никогда не видел дождя в стенах этого города, и люди сказали, что это было следствием молитвы Авраама» (Yakut, Geographisches Worterbuck, ed. Wiistenfeld, 1. 86, Leipzig, 1866; Barbier de Meynard, Diet. geog. de la Perse, pp. 8-9).

Легенда, описанная Якутом об огненном испытании достаточна для доказательства священных ассоциаций этого места и права назвать здешние древние руины домом Пир, несмотря на то, что Фирдоуси и Таалиби в своих книгах не дают точного местоположения о том, где произошло испытание огнём сына Кей Хосрова (Firdausi Shah Ndmah, see the translation by Mohl, 2. 153-195; Thaalibi, Histoire des Hois des Perses, tr. Zotenberg, pp. 171-186).
Таким образом, можно рассмотреть ещё одну идентификацию древнего храма Огня в Персии и добавить её в медленно растущий общий список храмов. Эти руины древнего святилища в Абаркух остались как память о месте, где честь Сиявуша была оправдана.

В связи с этим хочу упомянуть легенду, связанную с праведным мусульманином из Абаркух, рассказанную Хамдалла Мустафи (1340 г.н.э.). Этот автор повествует о том, что в городе была могила святого имама по имени Таус Аль-Харамейн, имя его буквально означает "Павлин двух святых мест" (Мекки и Медины). Он говорит, что стены мавзолея не позволяют крыше заключить их единым покровом. Даже если бы крышу построили над могилой, то некая сверхъестественная сила уничтожила бы её. Он также добавляет ещё одну интересную деталь о том, что ни одиному еврею не дозволено жить в Абаркух более сорока дней подряд (See Hamdallah Mustaufi, Nuzhat al-Kulub (L. 174 g), cited Le by Strange, JRAS. 1902, p. 519, n. 1).

Когда я вошёл в город, я сразу же отправился в администрацию Абаркух, представил свои письма от губернатора Шираза. Абаркух небольшой городок в наши дни, лошадей для меня у них не оказалось, зато четырёх мулов в моё распоряжение мне смогли предоставить. Небольшой караван для пересечения пустыни был готов к «отплытию», мы запланировали старт вскоре после полуночи. Это дало время отдохнуть днём, которое я провёл, глядя из окна на небольшой ручей, окаймленный платанами, чьи ветви звенели пением птиц. Когда наступил вечер, я заснул и не просыпался до полуночи.

Дех-Шир и Тафт

После небольшой задержки, мы получили наших мулов, погонщиков каравана, охрану и возобновили своё путешествие. Луна заливала небо мягким восточным светом, соловей пел в кустах тамариска за глиняными стенами, пока мы тихо продвигались по ночным узким улочкам. Покинув город, мы выехали на дороги, которые в тусклом свете луны постепенно переходили в песчаные тропы. Уже через час стремительно восходящее солнце отмахнулось от серебристой завесы ночи, и мягко поблескивало над пустыней, в которую мы вошли. С этого момента, в течение четырнадцати фарсах, или почти около пятидесяти миль дорога шла прямо через засушливые натоптанные тропы, отмеченные только отпечатками копыт в сыпучем песке и скелетами животных, которые пали в пути. Воздух был тёплый, не чрезмерно горячий, и время от времени лёгкий ветерок поднимал песчаные вихри высоко вверх, пытаясь погубить наши души, осмелившиеся покорить силу коварной пустыни. Вдруг на горизонте появился мираж, чтобы порадовать глаз и дать разыграться фантазии, тем самым снимая скуку и зунывные мысли путешественников. Время от времени проторённая колея разветвляется на милю и более, но две ветви всегда соединяются, снова ведя к оазису города Deh-Shir, который был нашей самой близкой целью.

В пути стало понятно, что не нужен гид на единственной дороге, которая не разветвляется, а идёт через пустыню от города к городу, в пустоши некуда отойти в сторону от тропы, за песками можно найти только смерть. Охрана тоже не нужна там, где самой большой ценностью является только вода, поэтому мы расстались с частью нашей компании, единственно оставив погонщиков мулов, которым нашлось много дел, чтобы бы держать наших недисциплинированных животных в порядке. Вьючные мулы в самые неожиданные моменты вдруг решали поймать зелёные колючки, перегоняемые ветром по песчаным просторам. Приходилось постоянно направлять их в караван, останавливаться, чтобы покормить и снова отправляться вперёд. Мой собственный зверь всегда был готов встать на дыбы при малейшей провокации, один раз я едва избежал перелома черепа, успев спрыгнуть на землю, увязнув в песке по щиколотку.

Плохо прикреплённое седло съехало на бок, и я чуть не угодил под ноги животному, зацепившись за стремя ногой. Ливень потрясающих ударов, напоминающие те, что рисуют в комиксе про мула Миссисипи, заполнили воздух. Мула тащили и хлестали, но мне удалось оградить голову от копыт злобного зверя, и наконец, он был окончательно подчинён. Солнце подходило к своей пиковой западной точке на небе, когда наш долгий, жаркий марш в течение почти четырнадцати часов, закончился в зелёном оазисе Дех-Шир. Мы прибыли сюда без единой лишней капли воды, наши запасы иссякли, пить было нечего. Люди Дех-Шира любезно приветствовали гостей по-восточному обычаю, обеспечив нас сытной трапезой. После хорошего ужина я взобрался на террасу, построенную на крыше дома, обозревая прекрасный вид на оазис, пустыню и холмы за её пределами, думая о том, есть ли ещё где-нибудь уголок земли, по красоте сравнимый с просторами Персии.

Спустившись, я поделился своими мыслями с людьми, оказавшими нам приют, они попросили рассказать о моей собственной стране. Для начала, чтобы донести до слушателей насколько далеко занесла меня судьба, я рассказал о тёмных водах океана, которые переплыл за восемь дней. Первыми словами, которые сорвались с уст собеседников, были: «Yanki Dunya», что буквально означает – Новый мир. Термин Америка ничего для них не значил, они не слышали даже этого названия. Кто-то заметил, что на моей родине наверно также тепло светит солнце, как в Персии, потому что моё лицо было загорелым. Мне рассказали о довольно скучной, однообразной жизни в Дех-шире. Интересны были окрестности города, его древности, возможные руины, остатки старых строений.

Неподалеку у холмов были обнаружены каменные гробы с человеческими останками, это всё чем мог похвалиться Дех-Шир. А вот люди, населяющие этот небольшой оазис пустыни, показали небольшую подзорную трубу, через которую они по очереди любовались окружающим пейзажем. Это было наследство старого солдата, который возможно получил много лет назад подарок от английского офицера, если судить по надписи, выгравированной на латуни. От меня тоже, как от иностранца, ожидали презента хотя бы в виде табака. Я в который раз пожалел, что не запасся американскими сигарами, чтобы предложить приятной компании познакомиться с новым для них сортом курительной травы.

Отправляясь снова в путь, я поинтересовался, безопасна ли дорога? Мне рассказали, что совсем недавно на холмах действовали бандиты, но с ними разобрались по всем законам шариата, показывая значительный жест рукой как бы перерезая горло. Тем не менее, чтобы обеспечить защиту, с нами отправились два человека через тропы горы Шир-кух. Неровная дорога вела через дикие холмы, скалы приняли фантастические, живописные формы в богатом лунном свете, когда наш маленький караван карабкался вверх и вниз по еле видным тропам к красивой деревушке Дех-Зереш, где мы с удовольствием поспали нескольких часов. Утром снова дорога, снова в путь по холмам в Алиабад, где наш вьючный ишак был обменян на двух маленьких осликов.

Во время этого нежданного получасового отдыха мы наслаждались завтраком под деревьями рядом с маленьким арыком. Не успев далеко отойти от Алибада, один из наших ослов при падении глубоко порезал шею, подобное несчастье случилось с нами в начале марта. Погонщик отправился с животным обратно в Алиабад, он не обращал внимания на страдания бедного зверя, так как у животных, похоже, нет прав в Персии. Здесь есть непаханое поле деятельности для общества по предотвращению жестокости. Погонщик не проявил никакого интереса к тому, что я решил осмотреть животное и облегчить ему боль, обработав ему рану подручными средствами.

По мере того, как мы продвигались по пути, признаки растущей цивилизации и процветания всё чаще и чаще встречались то тут, то там. Примерно в час пополудни мы добрались до Тафта. Это небольшой пригород Йазда и место, которое заселяет значительное количество зороастрийцев, в основном деревенские жители. Мы остановились здесь достаточно надолго, чтобы подковать одного из мулов, так как его подковы были ослаблены и частично потеряны во время нелёгкого путешествия по скалистым холмам и галечным дорогам Шир Кух. Это дало погонщикам шанс отдохнуть, они шли сорок миль в день, без видимой усталости, когда их призывали к новому рывку, они были всегда готовы отправиться в темпе спринтера. Эти люди, очевидно, сохранили древние персидские традиции курьера. Мне рассказали англичане, живущие в Йазде, несколько замечательных историй о подвигах выносливости и скорости этих пустынных бегунов, выполняющих нелёгкий труд почтальона.

Большая часть оставшейся части дня была потрачена на достижение Йазда, так мучительно близкого, хорошо видного в ясную погоду, но всё ещё отделённого от нас полосой жаркой пустыни. Этот окружающий песчаный тракт, который составляет почти тридцать миль в ширину и ещё много миль в длину, граничит на юге и западе и частично на севере с хребтами скалистых холмов. В то время как пояс песчаных дюн на востоке доходит почти до стен Йазда, сдержанных зеленью садов, создающих режущий взгляд контраст с выжженной, коричневой, пересохшей землёй.

Город Йазд

Йазд – город значительной древности, его название среди немногих городов пустыни Кермании упоминает Птолемей в греческой форме: Isatichai (Ptolemy, Geography, 6. 6. 2. This name is not to be confused with Istakhr, Curzon, Persia, 2. 239). Кроме того, этот город упоминается во времена Македонского, который содержал в Йазде военнопленных в период победоносных воин в Персии, о чём подробно писал Хафиз. Есть версия, что своё название город Йезд (Йазд) получил в честь Йаздагарда I (399-420 г.н.э.), отца Бахрам Гора, (see Sykes, Ten Thousand Miles in Persia, pp. 419-420).

В первые годы мусульманского правления Йазд стал убежищем и оплотом зороастрийских габаров, вероятно, из-за своего отдаленного положения в пустыне. Правда, этот город никогда не был оторван от остальной Персии. Первым европейцем, который посетил его, был Марко Поло в 1272 году. Он называет его «прекрасный и благородный город Йазди» (Marco Polo, ed. Yule, 1. 88).

Итальянский монах Одорис Порденоне, который пришёл сюда на пятьдесят лет позднее Марко, говорит о названии города как Гет, Гест или Йест (Odoric de Pordenone, ed. Cordier, p. 421). Хосафа Барбаро, венецианец (1474), упоминает Йазд под именем Лес или Лекс (Josafa Barbaro, 49. 59, 73, 82).
Несмотря на раннее упоминание Йазда в письменных источниках в нём немного достопримечательностей, это, конечно, не касается его природной красоты. Едешь в течение нескольких часов по узким извилистым улицам, ничего не видя, кроме глиняных стен, задних дворов, камней под ногами. Подняв голову, можно увидеть из-за высоких стен полоски голубого неба, которое становится раскалённым, как только начинается лето. Взобравшись на крышу, можно обозревать весь город с его глиняными крышами, глиняными стенами, глиняными дорогами. Повсюду возвышаются ветряные башни, улавливающие малейшие колебания ветра в жаркие дни, направляя его внутрь дома. Эти воздушные коллекторы (bad-girs) продиктованы долгой жарой во время летних месяцев, так характерных для Йазда.

Главная площадь города довольно просторная. Одорик говорил о городе, что он «окружён стенами и цепью, протяжённостью в пять миль». Это утверждение актуально и сегодня, за исключением того, что цепь стала немного больше, а стены местами обрушились. Форт, возведённый в черте города, был реконструирован в течение 1137 года, он построен из высушенных солнцем кирпичей и глины, но эта цитадель в настоящее время не приспособлена для обороны города (On this point see Curzon, Persia, 2. 240; Landor, Across Coveted Lands, 1. 381; Sykes, Ten Thousand Miles in Persia, p. 421).

В Йазде есть несколько небольших площадей. Одна рядом с эффектным дворцом губернатора (see Malcolm, Five Years in a Persian Town, p. 184). Особенность Йазда – это многочисленные арки над узкими улочками, больше в городе нет ничего заслуживающего внимания путешественника. Единственное здание, которое может вызвать интерес – это мечеть Masjid-i Jum'-ah, Пятничная Мечеть. Она была построена в 1119 году Султаном Аллах ад-Даула Гаршаспом, который таким образом завоевал для Йазда заветное звание Dar al-'Ibadat, 'Обитель поклонения'. Достоинство, которое было добыто веками благочестивой щедрости некоторых поздних правителей, следы пожертвований которых, особенно деревянной дверью, украшенной уникальной резьбой, можно любоваться и в наши дни (see Sykes, Ten Thousand Miles, p. 421).

Население Йазда составляет около тридцати или сорока тысячи человек, или почти шестьдесят тысяч, если включать в подсчёт окружающие деревни. Большая часть населения занимается шелкоткачеством, которое является одной из главной отраслью промышленности этого региона. Но этот вопрос был второстепенен, мне также не интересно было, как Йазд решает трудную задачу, с которой ему приходится сталкиваться в обеспечении адекватного водоснабжения. Мне не важны были местные базары, их торговля, но я не смог оставить без своего внимания филиал Императорского Банка, где мне пополнили мои денежные ресурсы.
Моей реальной целью была встреча с местными зороастрийцами, и я посвящу следующую главу визиту, который нанёс этому интересному сообществу.

Заметки

I. Заметка о Йазде и Катах

Есть веские основания утверждать, что название города Йазд древнее, его главное укрепление называлось Ката, судя по статье Kathah Истахри и других персо-арабских географах. Истахри (ed. De Goeje, Bibl. Gfeog. Arab. 1. 125) пишет следующее: «Один из самых известных городов в районе Istakhr на границе Хорасана – Катах. Это один из основных (haumah) городов наряду с Йаздом и Абаркух…». Далее Истахри пишет: «Катах, главный пригород Йазда, расположенный на краю пустыни. У него хороший и здоровый воздух, в нём также комфортно отдыхать от жаркой пустыни, как и в большом городе. Его районы отличаются плодородием, а жизнь дешевизной. Дома в основном построены из глины, с колоннадами, со сводчатыми арками и куполами.

В городе есть укрепленная цитадель, с двумя железными воротами, одна из которых называется «Ворота Йзада», другие называются «Ворота мечети» (Bab al-Masjid), по причине их близости к главной мечети. Мечеть города расположена в пригороде. Вода для города поступает через kanats, но есть также река, питающая местных жителей, которая исходит из окрестностей Катах, или цитадели (т. е. Kal'at al-Majus, or Kal'at-i Zard), недалеко от деревни, где есть шахта по добыче свинца. Город и его районы изобилуют фруктами, настолько, что они экспортируются в Исфахан и другие места. В горах много деревьев и растений, которые также экспортируются. За городом есть пригород, в котором расположились прекрасные дома и базары. По большей части жители являются людьми образованными, знающими письменность».

Ибн Хаукал (ed. De Goeje, 2. 181, cf. also 2. 196) повторяет эти слова почти дословно и добавляет: «Что касается района Истакхр, то город Йазд – самый большой в нём, наряду с этим городом, в округе расположились следующие города: Катах, в котором находится цитадель, Маибуд (Maibud), Наин и Аль-Фахрадж. Надо отметить, что мечеть есть только в Йазде».

В своём списке небольших поселений (Istakhri, 1. 112) Ибн Хаукал (2. 187) упоминает Катах непосредственно после Истакхр (Персеполь), говоря: «В городе Катах есть крепость».
Якут посвятил этому городу и Йазду два отдельных параграфа. О первом (ed. Wiistenfeld, 4. 239) он говорит: «Катах – место обитания парсов; это главный город (haumah) пригорода (kurah) Йазда и относится к району (kurax) Истарх». По поводу второго города (ed. Wiistenfeld, 4. 1017) он заявляет: «Йазд, место, расположенное на полпути между Нисапуром, Ширазом и Исфаханом; он считается парсийской провинцией и относится к району Истахр; в районе Йазда стоит цитадель под называнием Катах; между Йаздом и Ширазом на расстоянии семидесяти фарсах» (See Barbier de Meynard, Diet, geog. p. 475 (Kathah), р. 611 (Yezd); Schwarz, Iran im Mittelalter, p. 19).

С именем Kaтах (древ. иран. Ката) можно сравнить первые части латинского названия Cetrora для соответствующего места в географическом списке Tabula Peutingeriana, составленном Тоинашек (Sb. Akad. Wiss. zu Wien. 102. 165, Vienna, 1883). Это название происходит от старого иранского слова Каtа, (используемого в Авесте для обозначения земляных работ, «дом, вырытый для хранения умерших»), предположительно составляющая иранского слова ravara, которое найдено в Mod. Pers. Rudh-ravar (cf. Ptolemy's 'Poapa, Geog. 6. 5. 2). Это предположение правдоподобно в основном, так как разумно предположить, что Истахри, уроженец Стахра, хорошо знаком с территорией вокруг Йазда. Детали, которые он даёт относительно Катах и реки, протекающей по деревне возле цитадели, где расположена шахта по добыванию свинца, рассказали бы в целом о регионе современному деревни Катту возле " Жёлтого замка " (Kalah-i Zard).

Как описал Браун в A Year Amongst the Persians, p. 358. [О Катах и Йазде писал также Ле Стрендж, Lands of the Early Caliphate, p. 285, Cambridge, 1905. Кходабакш Бахрам Раис пишет, что название Катах, кажется, абсолютно неизвестно в Йазде, хотя есть большая деревня под названием Кахту или Катху примерно в 20 фарсах к югу от города].

II. Заметка о двух старых маршрутах из Шираза в Йазд

Два старых маршрута: один восточный, другой западный, частично охвачу их в следующей главе. Первый составлен арабским географом Истахри в Х веке и гласит следующее (ed. De Goeje, 1. 129-130): «маршрут из Шираза в Катах, главного пригорода Йазда, пролегает по дороге на Хорасан: из Шираза в деревню Зарках (Zarkan, Zargan) 6 фарсах; от Zarkan в город Истакхр ещё 6; от Истаркх в деревню Бир (v.l. Bin, Plr, Giz) 4 фарс.; от Бира до Кахманда (v.l. Kihandah, Kihandaz, Kahndaz) 8 фарс.; от Кахманда в село Бид (Deh-Bid, «Ивовая деревня») 8 фарс.; от села Бид до города Абаркух 12 фарс.; от Абаркух в деревню Аль-Асад («Деревня Льва», v. l. Deh-Shir) 13 фарс.; от деревни Асад в деревню Аль-Джуз (или Jauz, v.l. Al-Khur, Deh-i Khvar) 6 фарс.; из деревни Аль-Джуз в село Калах Аль-Маджус 6 фарс.; от Калах Аль-Маджус до города Катах, главного пригорода Йазда, 5 фарс.»

О втором маршруте писал Джосафа Барбаро в пятнадцатом веке, проходя по дороге из Персеполя в Йазд (ed. Hakluyt, 49. 81-82): «Оттуда через пять дней приходишь в город под названием Дехебет (Deh-Bid), в котором занимаются земледелием. После ещё двух дней пути попадаешь в деревушку, называемую Варгари (or Vargan), которая в прошлое моё посещение была несколько больше, здесь тоже местные жители занимаются земледелием и выращиванием фруктов. Следующие четыре дня дороги приводят в город Дисер (Deh-Shir). Ещё несколько дней путешествия и ты уже в городе под называнием Тафт (ошибка в слове, пишется как Taste – замечание автора), ещё день-другой в дороге и приходишь к городу Джекс, одно из мест, которое мне посчастливилось посетить ранее».

«Из храма Йазда с вечным огнём».
Мур, Лалла Рук.

Улица Йазда

Расположенный среди моря песка, который угрожает его поглотить, Йазд является символическим домом для закрытой группы зороастрийцев. Они всё ещё переживают последствия нахлынувших волн ислама, которые охватили Персию с мусульманским завоеванием двенадцать столетий назад. Эта изолированная религиозная община подвергается преследованиям, часто находясь в опасности от бурь фанатизма, но поддерживаемые жизнерадостной надеждой, характерной для их веры, им удалось сохранить священный огонь Ормазда живым, донести до современности древние учения и религиозные обряды своего вероучения.

Когда арабы развернули зелёное знамя с полумесяцем, пронеся его над землей Персии с восклицанием имени Аллаха, провозглашая Коран с огнём, мечом, резнёй, насильственно обращая в новую веру или принудительно изгоняя, могучие перемены произошли в стране. Сражения при Кадисии и Нихаванде решили не только судьбу Персии, но и её вероисповедания. Ахура Мазда, Заратуштра и Авеста прекратили своё законное существование, храм Огня стал жертвоприношением собственному пламени и вздох умирающего мага был заглушен призывом муэдзина к молитве на верхней части минарета.

В некотором смысле мусульманское вероучение было легко воспринято Персией, поскольку сам Мухаммед перенял элементы зороастризма, объединив их с еврейскими и христианскими догматами. Персы, таким образом, под видом разума или применения силы, принуждены обменять Ормазда на Аллаха, забыть Заратуштру, признать Мухаммеда истинным пророком более поздних дней и принять Коран как вдохновенное слово Божье, которое вытеснило Авесту. Меч завоевателя начертал священные тексты на арабском языке, внёс свою долю, несомненно, в то, чтобы сделать всё это возможным, но многие габары упорно отказывались отрекаться от своей веры, следовательно, запечатлели свою веру собственной кровью. Те немногие, которые искали религиозную свободу, бежали в Индию, став предками современных парсов Бомбея. Говорят, что небольшая горстка зороастрийцев, избежавшая опасностей мусульманского завоевания нашла пустынный дом в Йазде и в отдаленном городе Керман. Единицы представителей зороастризма, разбросанные по разным уголкам страны, доказывают в настоящее время исключение из всеобщего господства ислама в Персии.

Почти сразу после моего прибытия в Йазд, я поинтересовался домом Калантара Диньяра Бахрама, главы зороастрийского сообщества, которое насчитывает от 8000 до 8500 человек в городе и его окрестностях. Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти его дом. Почти два часа мои уставшие мулы и ослы прокладывали свой путь по пыльным кривым переулкам, по заполненным верблюдами площадям, по базарам и вне их, буквально с последними лучами заходящего солнца мы добрались до двери Калантара. Его жилище было простым снаружи, как все персидские дома. Несколько слуг ответили на зов моего человека, который объявил о прибытии гостей.

Я вошёл в большую продолговатую комнату с ковровым покрытием тонкой прекрасной работы. Стены квартиры были почти без отделки, обстановка была ограничена главным образом диванами и мягкими подушками, как и во многих восточных жилищах. Один из уголков комнаты был оформлен в западном стиле, там стоял стол и несколько деревянных стульев, обитых по последнему европейскому слову. Большие дверные проемы и глубокие окна возвышались от пола к потолку и выходили на крытую веранду и двор, в котором раскинулся красивый сад с розами и комнатными растениями. Хозяин дома вошёл в комнату через несколько минут.

Это был человек лет пятидесяти с округлым лицом и седой бородой, одетый в мантию серого цвета с широким белым хлопчатобумажным поясом на талии. На голове у него был низкий тюрбан, что характерно для персидских зороастрийцев. Подобный головной убор носил иранский священник из Кермана, которого я видел в своё время в Бомбее. С неподдельной учтивостью и явной сердечностью хозяин оказал радушный приём. Он предложил нам с дороги освежиться и сменить одежду для верховой езды на более просторную и удобную. Я вспомнил все фразы, которые знал на фарси, чтобы объяснить цель своего визита. Следуя восточному этикету, весь дом был предложен в моё распоряжение. К сожалению, я не мог принять щедрое приглашение поселиться под его крышей, потому что уже обещал быть гостем английских миссионеров.

Как только Калантар узнал причину моего приезда в Йазд, он послал за членом общины по имени Кходабах Бахрам Раис, который учился в Бомбее, свободно говорил по-английски и был известен в Йазде как мастер своего дела. Стиль одежды этого учёного был похож на одеяния Калантара, тот же пояс и тюрбан, черты его лица были похожи, хотя и несколько острее. Нос, как и в случае всех персидских зороастрийцев, которых я встречал, был довольно заметным, прямой гордой формы. Бахрам был скромен и учтив, его лицо загорелось, когда он узнал имя, которое слышал от общих друзей в Бомбее, где были известны мои зороастрийские изыскания. Он проконсультировался с Калантар, и они предложили план конференции на другой день с первосвященником, духовными и светскими лидерами зороастрийской общины, установив время по персидской моде на три часа после восхода солнца.

В знак приветствия мне принесли и подарили цветы, гостеприимно предложили поужинать в зороастрийском стиле. Главное место за столом было предложено мне, Калантар стоял в проёме двери, отступая на шаг, чтобы отдать распоряжение и, вступая в комнату, проверяя их исполнение. Он пояснил, что среди его народа такое поведение истинная манера гостеприимства в старинные времена, когда хозяин дома должен был быть всегда готов лично обслужить своих гостей, он подумал, что лучше всего будет соблюдать освященный веками обычай. Количество блюд было, пожалуй, по своему разнообразию и изобилию ближе древней Мидии, а не ранней Персии с присущей бережливостью Куруша.

Перед глазами словно воплотилась наяву картина греческого романа Ксенофона. Сытный бульон в качестве первого блюда сопровождался бараниной, овощами и несколькими блюдами, характерными для Йазда, чай со сладостями на десерт и немного мягкого вина, с названием «Дом магов», производимого во времена Хафиза. Общаться за столом по авестийскому закону не приветствовалось, но я вопреки всему я нарушил этот обычай, даже в доме зороастрийца, используя каждую минуту, чтобы узнать больше об интересных людях, среди которых находился. Мы говорили о вопросах домашней жизни зороастрийцев, о величине их общины, об отношениях с Керманом и общении со своими единоверцами в Индии. Как бы ни был интересен наш разговор, нужно было прерваться, меня ждал приём в английской миссии.

Встреча с анджоманом или синодом.

Рано утром следующего дня я снова вернулся в дом моего зороастрийского друга. Анджоман, или синод ведущих мужчин в обществе габров, был собран в числе восемнадцати человек. Главный жрец, дастур (Dastar-i Dasturan) по имени Намдар, исполнял обязанности первосвященника. Это был высокий, красивый мужчина, одетый в белые одежды, его струящаяся снежная борода придавала величие возрасту. Коричневый тюрбан оттенял его тёмные, умные глаза, в которых сверкала искра молодости. Его мужественное телосложение отличалось прямой осанкой, доброе лицо излучало покой и уверенность, ясным голосом он начал чтение Авесты.

Началась официальная часть восточного приёма, которая напомнила мне описание в Зартушт Намах церемонию первого представления Заратуштры своему покровителю Виштаспе. Диваны и стулья были размещены в большом открытом зале, который выходил во двор с садом. Они были расставлены в широко распространённой форме V, таким же образом совет Ормазда описан в старом иранском Бундахишне (See my article in Archiv fur Religionswissenschaft, 1. 364). Меня посадили на место в самом верху этого V. Калантар занял место справа, первосвященник слева, остальные члены собрания были расположены по порядку присвоенного ранга. Когда все уселись, настала молчаливая пауза, затем сидящие справа повернулись в мою сторону, сделав торжественный поклон, на который я ответил. То же самое приветствие было повторено слева.

Слуга вошел с подносом сладостей, кувшином розовой воды и небольшим зеркалом. От парсов Индии, я знал о розовой воде и сладостях, но ранее не видел зеркала, используемого в церемониях, хотя мне сказали, что это был старый зороастрийский обычай приветствия гостя. Моя мучительная неловкость была облегчена, когда зеркало было передано первосвященнику. Он выглядел серьёзно, глядя в него, медленно погладил свою белую бороду, на которую налил несколько капель розовой воды, а затем с достоинством передал следующему, который сделал то же самое, остальные повторили ритуал.

Булочки, обильно посыпанные сахаром, которыми славятся зороастрийцы Йазда, оказались очень свежими и служили для удовлетворения тяги к сладостям, которую испытывают путешественники в горячем и сухом климате. Тем временем некоторые из присутствующих потчевали себя нюхательным табаком, никто не возражал против использования табака таким образом, только процесс курения рассматривается как осквернение огня.
Формальности закончились, началась настоящая конференция, и я с большим удовольствием три или более часов задавал и отвечал на вопросы, касающиеся пророка Заратуштры и его веры, а также особенностей жизни его последователей в Персии.

Рукописи Авесты

Мне показали некоторые начальные фрагменты рукописи Авесты. Один из них был прекрасной большой копией Видевдата Садах, который видел профессор Э. Г. Браун, когда посещал Йазд в 1888 году; другой фрагмент был Ясной. Копия Видевдата Садах была намного старше второго текста, она, как мне сказали, датировалась трёхсотлетней давностью.

Рукопись Ясны принадлежала середине прошлого века. Третий текст, неполный, был хорошей расшифровкой Виштасп Яшта, который является сравнительно поздней компиляцией и посвящается похвале покровителя Заратуштры и других достойных людей религии. Это были все наиболее важные рукописи, которые хранились в общине Йазда, все остальные экземпляры были направлены в Индию для безопасного хранения и использования. Местные зороастрийцы опасались, что шансы на хранение древнего материала ничтожно малы, тиражи Авесты с каждым годом становятся всё меньше. Ряд этих рукописей, которые сейчас находятся в Бомбее, уже были исследованы профессором Гельднером при подготовке его издания Авесты.

Я настоятельно говорил о важности тщательного поиска древних манускриптов, особенно среди старых зороастрийских семей, которые, возможно, хранили тексты, не нашедшие свой путь в Бомбей. С тех пор я переписывался с ними по этому вопросу; но вряд ли был более оптимистичен в своих надеждах, чем был Вестергард, который посетил Йазд и Керман в 1843 году (See Westergaard, Zendavesta, preface, p. 21, n. 4, and p. 11, n. 3, Copenhagen, 1852-1854; see his letter to Dr. Wilson, quoted by Karaka, History of the Parsis, 1. 60).

Члены общины, естественно, приписывали потери их текстов гонениям, которые последовали после мусульманского завоевания, пример одной из этой травли стоит привести здесь. Примерно через полтора века после арабского завоевания, во время более активного распространения мусульманства в 820 году н. э., губернатор Хорасана по имени Тахир, который был основателем династии Тахаридов и больше известен под прозвищем Двуличный (Zu'l-Yaminein), осуществил ряд нападок на местных зороастрийцев. Он был фанатичным тираном, его кровавые гонения против хранителей религии предков и их писания не знали границ. Мусульманин, корни которого уходили в зороастризм, сделал попытку перевоспитать исступлённого правителя, положив перед ним экземпляр книги добрых советов Andarz-i Buzurg-Mihr, названной в честь Бузург-Михра, главного советника Ануширвана. Он попросил у губернатора разрешение перевести книгу на арабский язык для назидания его великого господина (See West, Grundr. iran. Philol. 2).

Эта работа соответствует пехлевийскому трактату Pandnamak-i Vazhorg Mitro-i Bukhtakan, который сохранился до наших дней. Тахир воскликнул: «Существуют ли книги магов до сих пор?» Получив утвердительный ответ, он издал указ, что каждый человек должен привести к нему зороастрийца с книгами его вероучения для того, чтобы все эти писания могли быть сожжены. Завершил он свой мандат приказом о том, что любое неповиновение должно быть предано смерти. Можно в настоящее время только представить, сколько зороастрийцев таким образом потеряли свои жизни, и сколько ценных работ было потеряно для мира.
Подобные рассказы о гонениях на зороастрийцев остались в истории, один из них был написан сыном Тахира, по имени Абдулла (828-840 г.н.э.) в романтической истории под названием Vаmik and 'Adhrа, которая переводится как «приятный рассказ (khub hikаyat), составленный мудрецами и посвященный царю Ануширвану» (531-579 г.н.э.).

Этот рассказ можно найти в литературном труде персидского биографа Даулатшаха (See Daulatshah, Tadhkirat ashShu'ara, ed. Browne, p. 30, London, 1901, and Browne, Literary History of Persia, pp. 12, 346-347). История местного края, существующая сегодня среди зороастрийцев, яркая иллюстрация их жизни в унисон с сохранённой традицией, учитывающая потери большей части своей литературы после завоевания мусульманами, а также во время вторжения «Александра окаянного».

Вопросы относительно Заратуштры

Расспросы о легендах, рассказывающих о жизни Зороастра не привели к какому-либо новому результату, но было интересно получить мнения собравшихся по некоторым из обсуждаемых вопросов, связанных с жизнью пророка. Заратуштра, считают они, пришёл из Реи, древнего разрушенного города Рагха близ Тегерана, давно связанного с именем его матери (See my Zoroaster, pp. 17, 85, 192, 202). Они ничего не знали о предании, связывающем пророка с Урумией. Дом Заратуштры, точнее, дом его отца, о котором говорится в Видевдате, расположен в Дреджайя (Drejya, Darejya, или Daraj), около реки Karaj по дороге от Тегерана в Казвин.

Деревня, по их словам, соответствует современному Калак, расположенному возле реки Карадж, которая берёт своё начало на горе Паитизбар, название её соответствует словам paiti zbarahi в авестийском тексте (See Vd. 19. 3, 11). Мнение о том, что текст содержит намек на гору, называемую 'Paitizbara' (paiti zbarahi), из которой текут потоки реки Darejya, излагается в сочинении на английском языке Эдварда Шераджи Бхаруча, Zoroastrian Religion and Customs, p. 3, Bombay, 1893. Этот трактат был переведен на персидский язык мастером Khodabakhsh. Такое же толкование оказалось в литографических работах, которые он цитировал, и которые были компиляцией Мирзы Татх-Али-Хана Занганахи (насколько я мог понять его имя), сравнивая Дарадж с Карадж Мирза ссылается на Якута аль Хамави (Yakut, pp. 65, 478, 488).

Сходство между буквами D и К в авестийских словах Darejya, Drejya, пехлевийского Dareji, персидского Daraj, если их написать древним шрифтом, делает это гениальное сравнение на мгновение правдоподобным. Тем более что река Карадж, когда я пересек её, открыла мне свои обрывистые берега, на которые указывает фраза paiti zbarahi в Видевдате (For paiti zbarahi, see Bartholomae, Air. Wb. p. 1699). Несмотря на эту, казалось бы, убедительную идентификацию, есть основания полагать, что река Авесты Darejya (Drejya), является современной рекой Дарья в Азербайджане (See my Zoroaster, pp. 194-195). Могу добавить, что ряд лиц в нашем собрании знали, что с именем Зороастра связана традиция в городе Балх на востоке Ирана.

Имя Зороастра, которое фигурирует в Авесте как Заратуштра, на современном фарси звучит как Зартушт или Зардушт. Считается, что в переводе имя означает «верблюд» (Av. ushtra). Местные общинники предложили около десятка фантастических толкований, основываясь на этимологии. Дастур Тир Андаз, красиво изложил своё мнение в присущей ему восточной манере: медленно, тихо, ненавязчиво. Он предложил разделить имя на два слога: Zar-tusht, первый он перевёл, как «золото», второй как «чистое, промытое». Другой член анджомана предположил, следующий перевод: «враг золота», т.е. вторую часть слова он предлагал читать как «dushman, то есть недруг».

Итог всем спорам подвёл Калантар, предложив процитировать книгу с литографией, которую он держал в своей руке, она оказалась компендиумом различных персидских и арабских писателей, упоминающих Зороастра, уже известная западным учёным (see my Zoroaster, pp. 280-286). Работа содержала не менее девяти различных объяснений, часть из которых персидские лексикографические произведения. Впоследствии я узнал, что эта книга была передана в Йазд Фарзанах Бахрейн ибн Фархадом, учеником Азара Кейвана, жившим во времена Акбара Великого в 1600 г.н.э. (Parsi Prakash, ed. Bamanji Bahramji Patel, p. 10, Bombay, 1888).
Вышеупомянутый Дастур Азар Кейван бин Азар Гошасп был учёным и известным персидским священником, который верил в универсальную религию. Проведя двадцать восемь лет своей жизни в медитации, он приехал в Индию и поселился в Патне, где стал известен как учитель универсального вероучения. Он написал Макашифат-и Азар Кейван и умер в Патне в 1614 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет (see Shehriarji Bharucha, The Dasatir, in Zartoshti, 3. 122, Bombay, 1905).

Ценность книги была наиболее высоко оценена лучшим критиком, хорошо знающим материал, Кходабакш Раисом, он назвал этот труд образцовой работой и заклеймил «упражнения» в этимологии как «причудливые и придуманные учениками Азара Keйвана, который был на половину брахман, на другую – зороастриец, верящий в метемпсихоз». Учёные наверняка согласятся с оценкой филологической ценности интерпретаций, но список даю так, как сразу записал.

1. afarida-i avval, первое созданное существо.
2. nafs-i kull, универсальная душа.
3. nafs-i natikah, дух речи.
4. akl-i falak-i 'utarid, гений небесной планеты Меркурий.
5. nur-i mujarrad, бестелесный свет.
6. 'akl-I fa"al, действительный гений.
7. rabbu 'n-nau'-i insan, Господь всего человечества.
8. rast-gu, говорящий правду.
9. nur-i khuda, or nur-i yazdаn, свет Божий.

Из этого же исторического сборника читающий процитировал отрывок о том, что мусульмане считали, что было несколько Зороастров. Подобное мнение обсуждалось некоторыми зороастрийцами в Индии, там утверждалось, что Зардушт был девятым по счёту во время правления Виштаспы. Первым из спасителей был Хошанг, но это мнение, по словам Калантара, было связано с ошибочным чтением стиха в Шахнаме. В Dasatir (see Shehriarji Bharucha, op. cit., p. 121) Зартошт – тринадцатый в линии пророков. Таково мнение некоторых теософов среди современных парсов Индии, некоторые из которых считают его седьмым именем (See Bilimoria, Zoroastrianism in the Light of Theosophy, p. 4, note, Bombay, 1896).

Решая вопросы, касающиеся Зороастра, мы обратились к религии и философии. Дискуссия привела нас к проблеме дуализма, отношению Ормазда (Ahura Mazda, «Господь мудрости»), Архангелов и Ангелов (Amesha Spentas и Yazatas) к Ахриману (Angra Mаinyu, «Злой дух») и демонам (Daevas and Drujes), которые воюют против души человека.
Я обнаружил, что самые просвещённые из этих зороастрийцев смотрели на Ахура Мазду как на существо, содержащее внутри себя конфликтующие силы добра и зла, место, соответственно, Spenta Майнью, 'Святого Духа', и Ангра-Майнью, 'злого духа'. Их взгляды на этот счёт были сформированы, возможно, под влиянием Бомбея. Соглашусь с монотеистическими принципами, отстаиваемыми парсами Индии сегодня, которые упорно отрицают утверждение о том, что зороастризм учит чистому дуализму (see Grundr. iran. Philol. 2.626-631, 647-649, 663). Общинники также верят в воскресение мёртвых, или знакомы, по крайней мере, с этим учением, которому их вера научила с древних времён. Мне показали книгу под названием «Воскрешение мёртвых». Термин на пехлеви ristakhez, на современном персидском ristakhiz. Мессианское учение о Саошианте, или Спасителе, как оказалось, им тоже хорошо известно.

Произношение авестийского языка в Йазде

Услышав, как Первосвященник читает отрывки из Авесты и при прослушивании мобеда, который читал священную книгу как ученик, я был поражён особенностями произношения, которые заслуживают особого внимания. С некоторыми из потрясающих особенностей я уже встречался, проводя исследование вариаций в иранских рукописях Авесты, которые использовал Гельднер для своего издания Авесты. Ранее я наблюдал за произношением парсийских священников в Индии, но некоторые особенности и определенные фонетические несоответствия в воспроизведении слов были довольно неожиданны. Многие из них были общими в обычном произношении индийских парсов, за исключением обученных учёных.

Я заметил тот факт, что авестийские буквы th, рh, dh, gh и в большинстве случаях kh, которые исторически ассоциировались с английским произношением kith, burthen (for burden) произносились как обычные t, d, g, k. Например, atha, звучало как ata; verethraghna, как «Victory».
Согласная t была дана везде как d. Например, cvat, 'как', было произнесено как cawad. Вторичный носовой nh был произнесён как nk (vank-e-osh, vank-hi-osh, or vank-i-ash, в слове vanheush, и ank-i-ush в слове anheush). Звонкий z был произнесен как английский z, авестийскую букву для zh нельзя было отличить от нашего j (или от jh), в то время как ранее упомянутые th периодически менялись местами c s, как в авестийских рукописях serish на thrish. Таким образом, возвращаясь к характеру звука th, надо отметить, что среди священников распространено произношение t.

Гласные a, о, w часто путались друг с другом, i была несколько искажена в направлении е (veheshta читалась как vahista), в то время как некоторые дифтонги были объединены в простые гласные (ao in mraot произносилось как u, marud).
Несколько иллюстраций общих характеристик произношения, думаю, достаточно. Имя пророка Зороастра, в именительном падеже Zarathushtro, произносилось как Zarathushtru, Zarathoshtru или даже Zarathashtru. Хорошо известный текст «Преданность вере»: naisml daevo fravarane mazdayasno zarathushtrish vidaevo ahura tkaesho (Проклинаю дайвов! Исповедую себя как маздаясниец, зороастриец, враг демонов и последователь Ахуры). Звучали как naismi divu fravarane mazdayasnu vidivu ahura-d-kishu.

Священная мантра Ахуна Ваирья в устах уроженцев Йазда довольно сильно отличается от произношения на Западе, по крайней мере, в тех текстах, которые указаны в широко уже распространённых филологических трудах. Это хорошо видно из сравнительной транслитерации, с которой я уже немного познакомил читателя. Далее приведу транслитерации, воспроизведенные из своих записок. Приведу произношение мантр мобадом Йазда Ходабахш.

AHUNA VAIRYA
(Как обычно пишется)

yathа ahu vairyo athа ratush ashаtcit hacа
vanheush dazdа mananho shyaothananam anhеush mazdai
khshathremca ahurai a yim dregubyo dadat vastarem

(Ради параллелизма я здесь сохранил, с пустяковыми модификациями, более старую транслитерацию Justi)

AHUNA VAIRYA
(Как произносится в Йазде)

yata ahi vaireyu ata ratosh ashadacid haca
vank-e-osh dazda manankahu she-yu-tananume anke-hi-osh mazdae
kashatramca ahorae a yem dare-gabe-yu dadad vds-e-taram

Для более полной иллюстрации особенностей произношения авестийского языка я собираюсь написать монографию по этой теме, которую надеюсь вскоре опубликовать в одном из восточных журналов. На тему выговора и чтения священных текстов, могу добавить замечание, которое, однако, не удивит специалистов, имею в виду тот факт, что священник и мобеды общины Йазда не знали, что большая часть молодой Авесты составлена метрами. В процессе моего чтения части Яшта в метрической манере, хорошо знакомой студентам Запада, общинники были поражены стихотворной манерой изложения. Во всех этих вопросах технического знания, очевидно, что эпоха гонений и пренебрежения священными знаниями оказала своё пагубное влияние и оставила свои кровоточащие рубцы на памяти местных зороастрийцев.

С другой стороны, появляются определённые моменты в их произношении, заслуживающие внимания учёных-лингвистов, поскольку персидские почитатели Авесты не подвержены никаким филологическим уклонам, они остались практически свободными от индийского влияния, которое, слышно в произношении парсов Бомбея. Только молодое поколение зороастрийских студентов в Йазде вступило в тесный контакт с зороастрийцами Индии благодаря свободолюбивым взглядам мастера Ходабахша и нескольких других учёных, которые живут в Бомбее.

Мы прекрасно общались почти до полудня, почти час и даже больше было потрачено на изучение рукописей и фотографирование образцов текста. Затем мне была предоставлена редкая привилегия, Тир Андаз пригласил меня посетить храм Огня рано вечером после того, как я насладился трапезой Калантара. Я был рад принять это приглашение и возможности познакомиться с местом поклонения, возведённого персидскими зороастрийцами. Это был храм Atash-i Varahran или Atash Bahram, «Огонь Победы», расположенный в парсийском квартале рядом с домом дастура Намдара, священника, который был в Индии в данный момент времени. Есть в Йазде храм Dar-i Mih или Adarian, «храм Михры» (подобный стоит в Индии), содержащий реминисценцию древнего культа Митры, но сейчас это просто небольшая часовня или храм Огня.

Добравшись до храма, я обнаружил, что это простое неприхотливое здание. С его внешней стороны и со стороны входа вряд ли было бы возможно распознать его как храм, он был похож на все другие расположенные рядом дома. Мусульманство не позволяет соперничать с его красивыми мечетями, с бирюзовыми куполами, арками, арабесками, стройными мозаичными минаретами. Из великолепного древнего храма Анаитис в Экбатане, который, описан выше, завоеватели унесли неисчислимое богатство золотом и серебром, а величественные руины Кангавара, многовековой храм Огня в Шизе, принадлежащий эпохе Сасанидских царей, практически стёрты с лица земли.

Не доходя до основного зала святилища в Йазде, нужно было пройти через несколько коридоров и прихожую, которые помогают создать более безопасное пространство. На одной стороне последнего прохода, я заметил несколько коротких брёвен, одного или два фута длиной и несколько дюймов толщиной. Они использовались в качестве топлива для священного пламени (Cf. Vd. 3. 1). Каждое бревно «хорошо высушено и проверенно», как предписывает Авеста (Cf. Vd. 14. 2; 18. 27, 71). Я вошёл в часовню, прилегающую к святилищу, в котором хранился огонь. Моё ухо сразу уловило голос священников в белых одеждах, которые воспевали в присутствии священной стихии старинный гимн Заратуштры, посвящённый прославлению Вертрагне, ангелу победы, Бахрам Яшт. Я почувствовал дрожь, когда услышал авестийский стихи verethraghnem ahuradhatem yazamaide, «Мы поклоняемся ангелу победы, созданного Ахурой», - звонко раздавалось из-за ограждённого пространства, где хранился живой Огонь.

Дверь была открыта, я встал в нескольких футах от Огня, чтобы слушать священное чтение, но не пытался увидеть пламя, так как знал, что такой шаг будет рассматриваться как осквернение и может преградить путь к другим привилегиям, которыми я бы хотел насладиться. Это казалось необычным опытом, вот так стоять в храме Огня на собственной земле Зороастра и слушать потомственных священников, проникновенно поющих стихи из священных текстов, как это было почти три тысячи лет назад. Голос заотара, или священнослужителя, был высоким, носовым, резонирующим, его чтение было настолько быстрым, что ему приходилось время от времени делать паузы, чтобы перевести дыхание. Его помощник, читал нараспев тоном чуть нижнее, сопровождая декламацию жреца в минорной тональности также с большой скоростью произнесения. Интонации обоих священников были громкими, звучными и более быстрыми, чем у дастуров в Бомбее и Удваде.

Каждый из читающих надел на лицо небольшой белый падан (вуаль), предписанный правилами Авесты, который нужно носить, закрывая почти всё лицо, читая Авесту перед священным Огнём. Падан нужен для того, чтобы дыхание читающего не смогло осквернить благородное пламя. Я почти впал в задумчивость, слушая это монотонное воспевание Яшта, но гимн вскоре закончился, священники вышли из комнаты, в которой находился огонь. Мне достаточно любезно разрешили сфотографировать всё, не создавая никакой тайны вокруг ритуала, но свет был слишком тусклым, чтобы получилась хорошая картинка. Говоря о картинах, можно упомянуть портрет Заратуштры, висящего на стене этой главной комнаты.
Я слышал о ней несколько лет назад и при написании своей книги о пророке древней Персии выразил острое желание её увидеть (See my Zoroaster, pp. 288-289). Моя встреча с Тир Андазом в предрассветный день, когда он рассказал об этой картине, не принесла того результата, который я ожидал. Это оказалась довольно современная недорогая репродукция, которую преподнесли парсы Индии своим единоверцам в Персии, она не представляет исторического интереса. Изображение рисовало знакомый вид скульптуры Так-и Бостана, но посох не рифленый, как у оригинала, верхняя часть скрыта символическим пламенем, как в подобной картине у современных парсов Индии, нижний конец жезла упирается в землю. Это цветное изображение было единственным украшением, которое можно увидеть на голых, побелённых стенах.

Зороастрийские ритуалы

В глубине зала была галерея, используемая в определённых случаях жизни, когда значительная часть зороастрийской общины собирается вместе. Обычно это самый большой гаханбар (праздник) – Фарвадин, известный современности под названием Новруз. Другие менее большие, но значимые торжества тоже собирают в храме под одной крышей местных зороастрийцев. Такие празднества самые удобные моменты для сближения общинников, для их сплочения и укрепления веры предков. Каких-либо воскресных богослужений, как у христиан, у зороастрийцев нет.

Мне посчастливилось быть допущенным непосредственно в комнату, в которой хранился огонь. Это было небольшое помещение, выделенное для проведения религиозных церемоний и священных обрядов, устроенное как в Izashnah Gah. Пол выложен камнем, между которыми проходили маленькие каналы (pavi) или пазы (kash), окружающие пространство, в котором сидел священник во время проведения ритуала. Подобное я наблюдал в залах храмов парсов в Индии в Удваде, Навсари, и Бомбее (see Darmesteter, Le ZA. 1. p. 72, pl. 4; Haug, Essays on the Parsis, 3d ed., pp. 392-409; my note in JAOS. 22. 321). На полу лежала овчина, очевидно используемая для сидения, рядом стояли маленькие, невысокие каменные табуреты, такие, как правило, используют в Izashnah Gah для жертвенной утвари.

Среди последних были чашки для хранения освящённой воды, молока и сока растения (ав. хаома), из которого готовился священный напиток в древние времена. В наши дни обычай приготовления хаомы сохранился в Персии, во время церемоний его готовят священники.
Хаома, как известно, соответствует ведической соме в Индии, она растёт в горах (see Ys. 10. 3, and Rig Veda 5. 85. 2; 10. 34.1). Две ветви, которые подарил мне священник, нашли на высоких вершинах гор недалеко от Йазда. В дополнение к этому во время ритуала готовят сок из urvara hadhanaepata, граната (зороастрийцы Йазда, как и индийские парсы, считают, что urvara hadhanaepata в переводе означает гранат). Есть ещё один предмет, используемый в качестве жертвоприношения, используемого магами в ритуале с незапамятных времен. Это барсом (аv. baresman), сухие ветки, связанные в единое целое, которые обмакивают в святую воду для опрыскивания помещения или людей, участвующих в церемонии.

Это тоже обычай, дошедший до наших дней из глубокой древности (Haug, Essays on the Parsis, pp. 251, 399, and West, SBE. 37. 186). В Йазде для формирования барсома используется куст тамариска, он связан тонкой полосой коры тутового дерева, вероятно, точно так же, как это было во времена Заратуштры. Авестийские слова, используемые в связи с baresman свидетельствуют о том, что веточки были первоначально не связанными (star-, frastereta-), только несколько позднее их стали связывать в единый пучок (yah-, aiwydsta-, aiwyaehana-). Объяснение слов даёт Bartholomae, Air. Wb. pp. 98, 947, 1290, 1595.
Медными прутиками иногда заменяют веточки, так делают парсы в Индии, но в Йазде подобным образом поступают только зимой или в какой-то конкретный момент, когда получить живые веточки не представляется возможным.

Именно использование этих ветвей, возможно, осудил пророк Иезекииль, как мерзость, совершаемую людьми против Бога, когда увидел в своём видении «около двадцати пяти человек, стоящих спиной к храму Господа, а лицами своими на восток, и они поклонялись солнцу на востоке… вот они ветви подносят к носам своим» (Ezekiel 8. 16, 17).

Куст тамариска

Я увидел большой куст тамариска, у которого были недавно срезаны ветви для использования в церемонии барсома. Куст был светло-зелёный высотой футов двенадцать или пятнадцать, он рос в саду, примыкающим к задней части храма. Высокая стена оберегала сад от ветров, вдоль неё пролегла дорожка, посыпанная гравием, ведущая к крутому спуску, за которым расположилась цветущая поляна. Здесь радовали глаз розы своим ярким цветением, душистые кустарники и мелкие белые цветы, расточающие еле слышный аромат. Среди всей этой красоты возвышалось гранатовое дерево и ещё один куст тамариска.

Тир Андаз отрезал от него три красивые веточки, каждая почти в два фута длиной, и подал их мне. Они были тоненькими и нежными, покрытые пушистыми волокнистыми листьями, выглядели грациозно даже в том высушенном виде, в котором они хранятся у меня сейчас. Мой друг, парс господин Боденстаб из Йонкерса, сделал набросок барсома в уменьшенном виде, чтобы передать более чёткое представление о живых ветвях с мягко-зелёным цветом.

Кроме священного растения во время религиозной церемонии создавался специальный аромат (baodhi), на столе стояли хлеб-подношение (draonali, myazda), освящённая вода, хаома и молоко. В Авесте часто говорится о корове в связи с церемонией чтения Ясны. Как и единоверцы зороастрийцев Йазда, парсы Индии, интерпретировали авестийское слово gao jivya, "живая корова", как козье молоко (перс. shir). Аналогично применяется яйцо и растопленное масло для обозначения gao hudhah, «благодетельная корова» на церемонии. Верующие обеих общин согласны в отношении истинной жертвы зороастрийцев – эта бескровная жертва приносится «добрыми мыслями, добрыми словами, добрыми делами», сопровождаемые хвалой и благодарением, соответствующие церемонии. Такова была жертва, принесенная самим Заратуштрой в Яштах подобно Ахура Мазде (See Yt. 5. 17, 104; 9. 25; 17. 44).

Хотя Авеста и намекает на жертвоприношения животных, когда-то, например, в Ясне и несколько раз в Яштах, которые представляют Виштаспу и старых героев, приносящих в жертву тысячи животных, некоторые из которых убиты для кровавой жертвы (See Ys. 11. 4; Yt. 5. 21, 25, 33,108; Yt. 9. 25). У Геродота можно найти описание жертвоприношения магов (Herodotus, History, 1. 132). Интересен факт животной жертвы, принесённой Джамаспом накануне битвы (Yt. 5. 68).

В Йазде, возможно, наблюдать сохранившийся древний обычай жертвоприношения животных в настоящее время в дни празднования Jashn-i Mihrgan, «Жертвоприношение Митре», хотя взгляды по этому поводу могут быть спорны. Данное моё утверждение было согласовано с Ходабахш Бахрамом Рэйсом, который объясняет этот обычай мусульманским искажением, оставившим свой след после арабского завоевания во время празднования id-i kurban. Парсы Индии тоже склоняются к подобному мнению (See Modi, Meher ane Jashne Meherangan (Mithra and the Feast of Mithras), Bombay, 1889; Marquart, Untersuchungen zur Geschichte von Eran, 2. 132-136, Leipzig, 1905). Этот праздник приходится на день Михр, в месяце Михр, где-то в феврале, марте. Jashn-i Mihrgan – один из важных зороастрийских дней празднования, дни его почитания продлеваются до дня Бахрама, или Вертрагны. В эти дни отмечается победа Феридуна (ав. Thraetaona) над вавилонским тираном Zohak (ав. Azhi Dahaka), чьи жёстокие правила угнетали Персию на протяжении тысячи лет.

«Персидские зороастрийцы верили и некоторые из них всё ещё верят», - как рассказывали мне общинники Йазда, - «что на этом празднестве Феридун принёс в жертву овец и велел своим подданным следовать его примеру, есть, пить, быть весёлыми, радоваться свержению заклятого врага». Именно поэтому считалось достойным, радостно праздновать историческое событие и приносить в жертву овцу или козла в каждом доме, или, если семья была бедной, убить курицу. Священник сам сначала убивал животных, но позднее люди делали это дома самостоятельно, оставляя на дверных косяках и притолоке брызги красных пятен. Мясо готовили с соусом и луком, это блюдо нужно есть с пресной водой и хлебом (интересно отметить сходство этого старинного персидского обычая с обрядами еврейской Пасхи).

Поскольку это рассматривалось не просто как жертва, но как всесожжение во славу Mihr-i Iran-davar, Митра – судья Ирана, прожаренное мясо овец и коз, доставлялось в храм Огня, над ним священниками произносились молитвы. Доля плоти даровалась мобадам, проводившим ритуал, часть распределялась среди бедных, а оставшуюся часть забирали домой, чтобы её съели семья и их друзья. Но этот обычай постепенно отмирает, люди становятся мудрее и разумнее. Многим не по душе жестокость кровавого обряда, поэтому некоторые парсы Индии отказались от подобного жертвоприношения.

Квартал габаров в Йазде

После посещения храма Огня я спросил, можно ли увидеть Барашнум Гах, место, отведённое для выполнения омовения в течение девяти ночей. Так как он был расположен на другой улице, у меня появилась возможность увидеть больше улиц и кварталов персидского города и сделать заметки относительно общины и её общего состояния. Община насчитывает около восьми тысяч габаров в Йазде, которые заселяют немаловажную часть города, под названием Mahallah-i Pusht-i Khan-i Ali или Mahallah-i Pusht-i Khanah-i Ali – «Квартал Медведя Хана Али, или дома Али», впоследствии я узнал, что у них есть легенда рассказывающая истоки происхождения этого названия. Говорят, что имя Али связано с небольшой хитростью, к которой прибегают поклонники Мазды, чтобы избежать преследования со стороны мусульманских завоевателей.

Они придумали историю, говоря, что Али, двоюродный брат и зять Мохаммеда жил в этой части Йазда и расселил здесь зороастрийцев, чтобы оградить их от преследований, сделав их пастухами отар Али. В унисон с этой историей, существует остроумное утверждение, что имя Gabr-аn, «неверный», которым клеймят зороастрийцев, в современном произношении персов Йазда звучит как Gavr-un или Gavr-аn. Перевод слова в новом выговоре: Gav-ran, означает «корова-хранительница», следовательно, зороастрийцы достойны защиты мусульман. Конечно, такие рассуждения просто хороший вымысел.

Есть более вероятная интерпретация имени Али, которое, кстати, не редкость среди персов. С большой вероятностью в ранние времена это было имя землевладельца или богатого хана (перс. Khan), который владел караван-сараем, расположенным в пригороде Йазда. В настоящее время на этом месте находится квартал зороастрийцев: «позади Khan Ali», не khanah, не «дом» Али. Таким образом, в названии нет ничего общего с домом Али, преемником Мухаммеда.

Некоторые подробности относительно общего образа жизни габаров Йазда и его окрестностей могут быть интересны. Большая часть зороастрийцев, живущих за пределами самого города, особенно в окрестностях процветающей деревеньки Тафт, заняты садоводством и возделыванием почвы. Авеста говорит о сельском хозяйстве, как об одном из самых благородных занятий, потому что тот, кто сеет зерно, сеет праведность, и одна из самых радостных точек на земле – это место, где один из верующих сеет зерно, траву и сажает плодоносящие деревья, или где он орошает землю, которая слишком сухая и осушает землю, которая болотиста (See Vd. 3. 31 and Vd. 3. 4).

Ограничения зороастрийцев

Зороастрийцы, проживающие в городе, в основном занимаются торговлей. Вообще у зороастрийцев, кажется, есть особая склонность к бизнесу, и они скорее принимают, чем отвергают прозвище "евреи востока", которым их иногда называют из-за любви к коммерческой деятельности. Эта привилегия была предоставлена им около пятидесяти лет назад, но они сейчас подвергаются определенным ограничениям и поборам, которые не претерпевает ни один мусульманин. Им не разрешается, например, продавать продукты на базарах, поскольку это было бы нечистым деянием в глазах мусульман, которые считают их неверными.

До 1882 года зороастрийцы были обложены подоходным налогом (jazia), который брался с них, как с не верующих, это дало возможность их угнетать путём грабительских поборов. 27 сентября 1882 года jazia был наконец отменен Шахом Наср ад-Дином, который совершил этот либеральный поступок во многом благодаря влияниям, оказанным на него парсами Бомбея (see Dosabhai Framji Karaka, History of the Parsis, 1. 72-82, London, 1884). Парсы воспользовались услугами общества по улучшению положения зороастрийцев в Персии, которое было основано в 1854 году. Представитель этой организации приезжал в Иран для охраны интересов своих единоверцев.

Вплоть до времён Шахов зороастрийцам не разрешалось строить свои дома высокими, или возводить жилище, высота которого превышала вытянутую руку мусульманина, когда он стоял на земле. До сих пор вторые этажи отсутствуют во многих домах квартала габаров.
Даже через год после того, как указ был издан, зороастрийской семье одной из соседних деревень, говорят, пришлось покинуть родной край, спасая свою жизнь, потому что хозяин семьи рискнул выйти за рамки традиционных пределов и добавить второй этаж своей обители. Ещё один габар, которого ошибочно приняли за осмелевшего строителя, был убит разгневанными мусульманами (see Malcolm, Five Years in a Persian Town, pp. 46, 49, London and New York, 1905. Эта интересная книга господина Малкольма о жизни в Йазде появилась после того, как была написана настоящая глава, я смог включить одну или две ссылки, и я бы рекомендовал вниманию читателя не пройти мимо этого издания). Особенно важным для меня показалась общая информация об ограничениях для габаров (pp. 44-53).

Существуют правила и в одежде зороастрийцев, они обязательно должны внешне отличаться от мусульман. Только в течение последних десяти лет им разрешили носить любой цвет, кроме жёлтого, серого или коричневого, ношение белых чулок было давно запрещено. Использование очков и пенсне, а также привилегия ношения зонта, была позволена тоже только в предыдущее десятилетие, даже сейчас габарам не разрешается прогуливаться по улицам или пользоваться общественными банями (hamam). Последний запрет, как мне сказали, не представляет трудностей, потому что зороастрийцы построили банное заведение для собственного пользования. Мелкие неприятности, через которые проходят эти люди, встречают их каждый день на жизненном пути, создавая препятствия, трудности, дискомфорт, отравляя мирное существование.

В 1898 нынешний Шах, Музаффар ад-Дин, стремился облегчить состояние дел зороастрийцев путем отмены закона jazia, от которого они страдали. В то время как несовершенство наблюдается во всех местностях Персии, забота шаха, по крайней мере, способствовала укреплению духа габаров. Распространение учения бабидов, которые проповедовали благосклонность к религиозной свободе и веротерпимости, возможно, способствовало уменьшению ненависти со стороны мусульман. Присутствие европейцев также имело благотворный эффект и в значительной степени привело к общему прогрессу. Больше всего было сделано Бомбейским обществом для улучшения положения зороастрийцев в Персии, чьи средства помогли габарам и чьи меры по реформированию привели к общему благу и увеличению общего числа верующих за последние пятьдесят лет.

В 1854 году число зороастрийцев в окрестностях Йазда составляло 6658 душ (Karaka, History of the Parsis, 1. 55). В 1882 году – около 6483 (Houtum-Schindler, Die Parsen in Persien, in ZDMG. 26. 54). В 1903 году – от 8000 до 8500 человек, включая окрестности Йазда. Эти цифры были предоставлены мне в Тегеране господином Ардеширом журналистом, секретарём Общества улучшения положения зороастрийцев.
Тем не менее, зороастрийцы до сих пор не чувствуют себя свободными от угнетения, им постоянно приходится избегать неприятностей и преследования, уступая мусульманским предрассудкам.

В действительности, их жизнь находится в опасности всякий раз, когда разгорается фанатичный дух ислама, как это было, например, примерно через месяц после того, как я был в Йазде. Возмущение мусульман было тогда направлено против бабидов, многие из которых, принадлежали к ветви бахаи и проживали в Йазде. Эти люди были убиты десятками, а то и сотнями, или подвергались чудовищным надругательствам и жестоким унижениям. Зороастрийцы боялись, что их постигнет та же участь, но фанатичная волна была сломлена быстрым и энергичным вмешательством европейцев, которые привлекли к проблеме власти Тегерана.

Организация зороастрийского сообщества

Духовное руководство зороастрийской общины в Йазде находится в руках священства (дастуров, мобадов, хорбадов), но их власть жёстко ограничена тем, что те, кто не желает по какой-либо причине принять зороастризм, могут просто его бросить и действовать в соответствии с мусульманским господством во всей Персии (see Wilhelm, Kingship and Priesthood in Ancient Eran, pp. 1-21, the Bombay, 1892; ZDMG. 40. 102-110).
В гражданских делах сообщество руководствуется Anjuman, синодом (ав. hanjamana «ассамблея, конвенция»), во главе с kalаntar, мэром. Сегодня этот пост занимает Калантар Диньяр Бахрам, чьё щедрое гостеприимство я уже описал. Служебный долг часто призывает его к поездкам в Керман, Анар и другие города этого региона, где живут зороастрийцы. Я подружился с младшим сыном Бахрама, за короткое время моего пребывания он был моим проводником. Мы гуляли с ним в городе и его окрестностях, бродили по лабиринтам базара. Это был яркий, умный парень, прямолинейный, честный, мужественный с приятными манерами.

Глядя на него, я видел настоящий образ зороастрийской молодёжи, в жилах которой текла кровь древней тысячелетней веры Заратуштры. Мне понравилась его естественность и отсутствие аффектации, в некоторых случаях его поведение было очаровательно наивно, например, когда я фотографировал его, он инстинктивно сорвал розу, чтобы держать её в руке, ибо истинный персидский портрет был бы художественно неполным без розы. С другой стороны, он был горд тем, что обладал европейскими часами. Его тщеславие в этом отношении можно было понять, ведь долгое время, зороастрийцам не позволялось носить часы или даже кольцо.

Доброжелательность – зороастрийская характеристика, Авеста прививает щедрость добродетели. Многие из парсов Йазда следуют святому слову в жизни безгранично. В качестве примера могу привести следующую историю. Английская христианская миссия в Йазде нуждалась в здании для своей больницы. Тогда габар купец Михрбан Гударс безвозмездно передал миссии большой караван-сарай, в том числе дом, который примыкал к нему. Это старинное место некогда полное верблюдами, ослами и вьючными мулами, было превращено в красивый сад. Старые жилища для погонщиков каравана были преобразованы в палаты и кабинеты для приёма страждущих.

Даже те, кто хранил твою
старую истину такой чистой…
Джон Мильтон.
«Сонет на недавнюю
резню в Пьемонте».

В предыдущей главе я коснулся религиозных обрядов зороастрийцев, связанных с храмом, в настоящей главе буду говорить о религиозном аспекте их домашней жизни, обрядов и обычаев, соблюдаемые в связи с рождением, воспитанием, браком и смертью. Хочу с признательностью отметить доброту мастера Ходабахш Бахрам Раиса, который помогал мне в сборе материала по этому вопросу.

В отношении церемоний, связанных с рождением ребёнка, зороастрийцы Персии отличаются от своих единоверцев в Бомбее, главным образом, в условиях дефицита специалистов по проведению таких обрядов. Всего несколько зороастрийцев в Персии призывают на служение астролога (nujumi) по случаю рождения в их семье малыша. Их же братья парсы в Индии, наоборот всегда приглашают мудреца составить гороскоп новорожденного, определяя к чему будет склонен маленький человек в жизни, рассматривают его способности и профессиональные склонности.

Обычно зороастрийцы Персии мало пользуются услугами астролога, вопреки всему многие родители не знают даже дня рождения своего ребёнка, не говоря уже о месяце и годе собственного появления на свет. Как правило, астролог – мусульманин; астролог-парс редкость в Иране, найти такого довольно трудно. В Индии, наоборот, астролог (joshi) не проблема, очень многие пользуются его услугами, однако его прогнозы часто основываются на суеверии, гороскопы выполнены с незавидным мастерством и хитростью. У каждого астролога Индии множество оберегов и амулетов, которые обычно носят дети, вполне вероятно, что это обычай очень древний, родившийся задолго до появления ислама (Yt. 14.34-40; see Jivanji Modi, Charms or Amulets for Some Diseases of the Eye, in the Journal of the Anthropological Society of Bombay, 3. 338-340 (1894), and Nirang-i Jashan-i Burzigaran, ibid. 5. 398-405 (1900), and An Avesta Amulet, ibid. 6. 418-425 (July and October, 1900)).

Для того чтобы избежать влияния дурного глаза или вылечить ребенка от какой-то болезни, родители иногда обращаются за помощью к мобеду. Зороастрийский священник читает Ясну, Яшт из Хорде Авесты. В этих целях парсы Индии читают Ardabahisht Yasht (Yt. 3. 1-19), считая этот текст очень эффективным. Бездетным женщинам проводят обряд чтения Видевдата, для того чтобы снять проклятие бесплодия.

Дни рождения, юбилеи, само собой разумеется, не отмечаются, так как люди часто не знают, когда они родились. В древние времена наоборот был широко распространён в Персии обычай отмечать дни рождения, об этом писал Геродот: «персы почитают свои дни рождения выше всех других дней, и в этот день они готовят пир более пышный, чем обычно. Богатые люди режут по такому случаю быка, лошадь, верблюда, зажаривают целиком в печах, бедняки ставят на стол мяса меньше» (Herodotus, History, 1. 133). Этот обычай сейчас практически забыт, но несколько зороастрийцев Персии, побывавших в Бомбее, где дни рождения широко и пышно празднуют, согласно натальной карте (sal-girih) именинника, заимствовали традицию. Они стали приглашать гостей, своих друзей и родственников, одевать детей в новые одежды, готовя самые изысканные блюда.

Нынешнее образование зороастрийской молодежи в Персии оставляет желать лучшего, хотя оно могло быть намного шире и доступнее. Конечно, степень грамотности зависит от возможностей правительства (see Modi, Education among the Ancient Iranians (reprinted from The Parsi, vol. 1, lr nos. 2-9), Bombay, 1905). Ещё полвека назад вопрос образования зороастрийцев практически не решался, в отличие от остального мусульманского населения Персии, потому что у них либо не было школ, либо им не разрешалось их иметь. К счастью, в 1857 году часть денег из Персидского фонда улучшения положения зороастрийцев были выделены на строительство и содержание парсийских школ в районах Йазда и Кермана (See Karaka, History of the Parsis, 1. 83-89, and Malcolm, Five Years in a Persian Town, p. 47, and Landor, Across Coveted Lands, 1. 388-389). Это прогрессивное движение было вызвано напором и энергией парсов Бомбея и успешно воплощено в жизнь. Остаётся надеяться, что ещё больше средств будет направлено на эти цели и ещё больше образовательных учреждений предоставлены зороастрийцам Персии. В Индии парсы имеют прекрасную возможность обучаться, получая высшее образование, соответствующее европейскому, чтобы смело взращивать семя знаний в зороастрийской почве, которая, по сути, изначально его и произвела.

Храм Огня в Йазде сегодня

Посвящение в веру

Когда зороастрийский мальчик или девочка переходит из детства в период полной молодости, называемого сегодня подростковым, который наступает у каждого ребёнка в своё индивидуальное время, его или её посвящают в таинство праведности, соединяя с другими зороастрийцами, инициируя в общину верующих. Это ритуал подтверждения веры, если можно так выразиться, происходит в возрасте от семи до пятнадцати лет. В Индии во время официальнй церемонии молодой послушник, согласно религиозному ритуалу, надевает священный пояс кушти и рубашку судрех. Зороастрийцы Персии такой обряд практически не проводят.

Современное название для священного пояса, или нити: kosti, kusti, или kushti, авестийское слово aiwyanhana, «пояс» (Yt. 1. 17; Ys. 9. 26; Vijirkart-i Denig, 12, 18, 20; Nirangistan, 95). Освящённая рубашка называется в настоящее время sudrah, sedrah, или sadarah; авестийское звучание этого слова неизвестно, но предполагается, что оно соответствует слову vastra, «одежда», оно упоминается, вместе с kusti, в Nir. 85-96; Vd. 18. 54 (anaiwyasta, anabdata). Ношение рубашки также косвенно упоминается в старых персидских Патитах или формулах исповеди (see Patit Adarbat 19, in Spiegel, Avesta Ubersetzt, 3. 213, Leipzig, 1863 = tr. Bleeck, p. 157, London, 1864). Использование рубашки и пояса в Индии и обрядов, связанных с посвящением в зороастризм хорошо описано у: Dastur Jamaspji Minocheherji, Navjot Ceremony, Bombay, 1887; и Modi, Religious System of the Parsis, in Parliament of Religions, 2. 912, Chicago, 1893; и Sheriarji Bharucha Zoroastrian Religion and Customs, pp. 35-36, Bombay, 1893; и Darmesteter, Le ZA. 2. 243, n. 13; 251, n. 54.

Иранскому мальчику или девочке просто надевают kushti, kusti или kosti (в Индии произносится кушти), символизирующую священную нить религии, как только он или она сможет читать так называемые «Четыре Авесты»: молитву ангелу Сраоше (Срош Бадж), Кушти Бастан (Связующая нить) (see Darmesteter, Le ZA. 2. 685-688; Spiegel, Avesta Ubersetzt, 3. 4-7, Leipzig, 1863 = tr. Bleeck, 3. 4-5, London, 1864), Pa Nam-i Stayishn (Хвала Имени) и Birasad (Да придёт).

Для проведения этого обряда не приглашают в дом ни одного священника, как в Индии, где мобеды читают священные писания. Вместо этого кушти просто надевают дома без формальностей, хотя иногда молодёжь идёт с этим поясом в руке к дому человека, который учил его четырём авестийским формулам, и повязывает кушти в его присутствии. Своему наставнику юноша или девушка приносят в подарок сладости или запеченный каравай. Ношение священной рубашки судрех скрупулезно соблюдается в Бомбее, согласно предписанию религии, но не часто встречается в Йазде. Только некоторые из зороастрийцев в Персии подражают своим собратьям парсам Бомбея, соблюдая этот ортодоксальный обычай.

После проведения обряда кушти, юное дитя допускается до основных ритуалов веры, от него требуют, по крайней мере, теоретически подчиняться всем важным правилам. Особенно строго всеми верующими соблюдается ритуал очищения, который прививается Авестой. На протяжении всей религии Заратуштра предписывает чистоту телу и душе. Авеста призывает к омовению для того, чтобы смыть любое осквернение, которое могло возникнуть при контакте с нечистыми земными предметами. Наибольшее загрязнение происходит от прикосновения ко всему, что мертво, поскольку смерть – это величайший триумф Ахримана над созданием Ормазда. По этой причине Видевдат даёт правило омовения девяти ночей (barashnum nu-shaba, no-shva), которому нужно следовать до конца с самой скрупулезной заботой, восстанавливая церемониальную чистоту, которая могла быть потеряна при контакте с мёртвыми.

Правило состоит в серии обмываний мочой быка, которая выступает в роли дезинфекции, она обладает большими очищающими и лечебными свойствами и называется в Авесте gaomaeza, «моча быка», (Vd. 9. 14; 19. 21, 22). На пехлеви и современном персидском – gomez. После омовения священной жидкостью читаются особые молитвы (nirang) и повязывается пояс с произнесением имени посвящаемого (Wilhelm, On the Use of Beef's Urine according to the Precepts of the Avesta, Bombay, 1889). Освящённая вода, присутствует на ритуале в большом количестве, она, как полагают, помогает изгнать дух скверны (See.Vd. 9. 1-46; 8. 36-72; West, SBE. 18. 431-454, and Darmesteter, Le ZA. 2. 159-172, and SBE. 4. 122-134).

Греческий писатель Люциан упоминает этот ритуал в одном из своих юмористических диалогов. Он рассказывает, как его герой, Мениппус, в течение двадцати девяти дней был омыт в Тигре в Вавилоне «магами, учениками и преемниками Зороастра». Вполне вероятно, что это был способ, которым маги «Zabratas» или «Zaratos», согласно Порфирию (Vita Pythagorae, 12) очистили все грехи Пифагора, которые он совершил в своей жизни (see my Zoroaster, pp. 237, 242; Nauck, Porphyrii Opuscula Tria, p. 18, Leipzig, 1860; and cf. Kleuker, Zend-Avesta, Anhang, vol. 2, pt. 3, pp. 104, 117, Riga, 1776-1783).

Первоначально, как описано в Авесте, обряд, по-видимому, использовался только в случаях прямого осквернения, когда человек на самом деле коснулся умершего или когда женщина родила мёртвого ребенка. Возможно, подобный ритуал проводился для создания абсолютной церковной чистоты священника, который должен совершить жертвоприношение. Со временем обряд распространился на всех людей, каждого стали омывать мочой быка для обеспечения чистоты в целом. Этот ритуал проводят индийские парсы, как в сокращенной форме простого омовения, так и в его полной форме люстрации, охватывающей девять ночей. Согласно древнему персидскому трактату, восходящему ко времени арабского завоевания, под названием Сад Дар (See Sad Dar, 36. 1-8, tr. West, SBE. 24. 296-298, and Darmesteter, SBE. 4. 123), «на человечество, на мужчину и женщину, возложена строгая обязанность провести церемонию Барашнум», по крайней мере, один раз в жизни для того, чтобы очистить душу для входа в небесное царство. В противном случае первородная нечистота, находящегося ребёнка в утробе матери не может быть очищена и тогда кормление грудью становится невозможным.

По словам Кходабахш Раиса очищение от первородных загрязнений называется sustan-i sar-i sir, "умывание головы молоком". Молоко считается побелевшей кровью, и потому нечистой, так как через кровь идёт осквернение. Для восстановления относительной чистоты и проводится церемония Барашнум в Индии, упоминаемая ещё и под названием navar (see Modi, Zoroastrian Priesthood, in Zartoshti, 1. 94, Bombay, 1903).

Афринаган внутри Храма Огня

Барашнум Гах в Йазде

Когда я посетил Барашнум Гах в Йазде, расположенный в нескольких минутах ходьбы от Храма Огня, то нашёл примитивное строение круглой формы, значительно отличающиеся от сложного прямоугольного ограждения, похожее на те, что построены в Удваде, в Индии. Вокруг расположились через определенные промежутки небольшие кучи камней, на которых должен стоять человек, проходящий очищение мочой быка, так как описано в Видендаде. Во время ритуала человек должен перемещаться с места на место в пределах специально нарисованных линий на песке, священник постоянно окропляет его каплями бычьей мочи и водой. Жидкость выливают из ковша, который крепится к концу палки "девять узлов" длиной.

Такая длина достаточно долго позволяет священнику стоять вне нарисованного круга. В стене было несколько ниш, похожих на обычные takchahs, или на альковы в стенах персидской комнаты. Эти углубления использовались, для хранения сосудов для еды и питья людей, проходящих ритуал очистки. Всё вокруг выглядело обветшалым и заброшенным. Возможно, этого и следовало ожидать от места изоляции, оно всё-таки мало походило на Барашнум Гах в Удваде. Исходя из такого опустелого состояния, можно сделать вывод, что в Йазде меньше внимания уделяется поддержанию этой церемонии, чем в центре у зороастрийских ортодоксов Персии.

Из замечаний Кходабакхша Раиса можно сделать вывод, что некоторые более продвинутые зороастрийцы против того, чтобы настаивать на важности соблюдения этого обряда, особенно в случае с женщинами. Хотя Авеста предписывает его при определённых обстоятельствах для женщин так же, как и для мужчин (See Vd. 9. 21, and Sad Dar, 36. 1, Vd. 5. 45-62, Vd. 16. 1-18; cf. Darmesteter, Le ZA. 2. x-xv).
Например, сын Калантара Диньяра Бахрама никогда не проходил подобную церемонию. Этот факт, который лишний раз показывает, что очищение мочой быка не считается обязательным для устранения первоначального загрязнения при рождении, каков бы ни был обычай в отношении священников.

Брачная церемония

Теперь интересно было бы рассмотреть вопрос о браке между последователями Заратуштры. Благоприятный возраст, в котором иранские зороастрийцы, как правило, мужчины вступают в брак, считается от двадцати пяти до тридцати лет. Женщин выдают замуж с четырнадцати до девятнадцати лет. Тем не менее, мальчики иногда вступают в брак в возрасте пятнадцати лет, а девочки – в двенадцать лет. Были случаи, когда вдовец шестидесяти лет женился на пятнадцатилетней девушке или брал в жёны вдову двадцати лет. Если некоторые семьи тесно связанны узами дружбы, то они могут помолвить своих малолетних детей даже в двухлетнем возрасте, но такие союзы рассматриваются сообществом недоброжелательно. То же самое можно сказать и об Индии, где подобные детские браки изредка происходили среди парсов в более ранние времена, но сейчас они попали под запрет (See Karaka, History of the Parsis, 1. 171-172; see Mile. D. Menant, Les Parsis, pp. 154-155, Paris, 1898).

Родители, как правило, устраивают браки своих детей, так как без согласия родителей или опекунов сын не может взять жену, а дочь выйти замуж. Мать тоже осторожно сообщает о своём выборе отцу, с которым предлагает ему согласиться. После получения согласия всех заинтересованных сторон происходит официальное обручение молодой пары; часто происходит обмен подарками или деньгами. Затем о браке публично объявляется первосвященником, без чьего согласия парсы не могут жениться. Если же зороастриец игнорирует авторитет мобеда, то он женится по закону ислама.

Брачная церемония, связанная с самим браком, отличается от проведения её в Индии и в Персии тем, что среди парсов Индии, она гораздо проще. В Индии невеста сидит рядом с женихом, после замужества перед молодой парой два священника произносят молитву, наставление и благословение, часть которого звучит на санскрите и сопровождается обрядами, заимствованными у индусов. В Индии эти тексты называются Paivand-Namah or Ashirvad (See Modi, Marriage Customs of the Parsis, pp. 34-39, Bombay, 1900; Karaka, History of the Parsis, 1. 189-192).

В Персии невеста не принимает участие в церемонии официально, за исключением предоставления её добровольного согласия другу жениха, который приходит с этой целью в дом невесты в день свадьбы, перед началом всего празднества. В Йазде религиозный обряд проводят только мужчины, но невеста, её родственницы и подруги, как правило, находятся достаточно близко, чтобы слышать, как читают молитвы, иногда они стоят на крыше дома, чтобы посмотреть всю церемонию воочию.

Когда родственники и друзья мужского пола обеих семей собираются, священник (не два, как в Индии) сажает жениха и представителя невесты, её отца, всех её родственников справа, а родичей жениха по другую сторону. В руку жениха кладётся кусочек сахара, таким образом, брак невесты засвидетельствован и официально принят. После нескольких незначительных церемоний священник, проводящий обряд читает Andarz-i Gavah, 'Предостережение свидетеля', составленный частично на диалекте дари, языке, распространённом среди иранских зороастрийцев, частично на языке зенд, затем звучит пазенд (Khordah Avesta, pp. 435-450, Bombay, 1900). Тексты, которые читает священник, содержат полезные советы и увещевания, а также благословение для всех, кто сейчас женат. Когда официальная часть закончена, гости начинают дарить подарки, преподносят сахарные хлеба, шляпы из кашемира, вкушают яства. По окончании ужина, они сопровождают невесту, скрытую с головы до ног одеянием из зелёного шёлка, в дом жениха, где она вступает в свою новую жизнь.

В семье жена чувствует себя более свободно, чем женщины в мусульманском доме. Несмотря на мусульманское влияние, которое ставит женщину в жизни в подчинённое положение, зороастрийцы придерживаются старого персидского закона о равенстве. Некоторые женщины имеют в зороастрийской семье больше прав, чем мужчины (see Darab Dastur Peshotan Sanjana, Position of Zoroastrian Women in Remote Antiquity, as illustrated in the Avesta, pp. 35-42, Bombay, 1892). Зороастрийские женщины, которых видел я, были достойными и скромными, без неуверенности в себе, хотя, конечно, они не пользуются большими преимуществами, чем парсийские женщины Бомбея, которые обладают более широкими возможностями и правами.

В своих отношениях зороастрийцы Йазда, как правило, моногамны, но двоежёнство и даже полигамия, которые они приписывают влиянию своего мусульманского окружения, были редкостью даже в древние времена. Настроение зороастрийской общины, как видно из двух частных случаев, о которых они рассказывали, явно против полигамии, даже в тех случаях, когда первая жена не родила ребёнка мужу. Для женщины – двоежёнство вообще предусматривает смертельное наказание. Причиной сложности исполнения канонов зороастрийской веры и предотвращение нарушений брачного права, в силе мусульманского примера, который преобладает вокруг. Сегодня в жизни случается, что зороастриец, который не желает соблюдать священные правила семейных отношений и просто отвергает их, выбирает другую веру, переходя в ислам. Именно поэтому, случаи нарушения обещаний и развода происходят даже в кругу верующих. Существуют и некоторые другие пороки, о которых мне не хотелось бы упоминать, но основная часть зороастрийского сообщества прилагает серьезные усилия, чтобы искоренить это зло из своей среды и поддержать высокие идеалы своей религии.

Погребальные церемонии

Погребальные обряды зороастрийцев в Йазде являются практически продолжением древних обычаев Авесты, они такие же, как у парсов Индии, но с незначительными различиями, обусловленные местными условиями или нынешними обстоятельствами в отличие от прошлых лет. Нигде подробно не было написано на английском языке о церемонии погребения габаров в современном Иране. Уделю этой теме немного внимания, делая небольшие сравнения с более знакомыми обычаями парсов Индии и древними обрядами Авесты. Детальную информацию о зороастрийских погребальных обрядах предоставил Кходабакш Бахрам Раис, за что благодарен ему безмерно. Я дополнил свой материал заметками из интересной статьи, написанной в Гуджарати дастуром Кхудаяром Шехерьяром: A Zoroastrian Death in Persia, in Zartoshti, 1. 169-181 (Bombay, 1904). Обряды парсов в Индии хорошо описаны; Modi, Funeral Ceremonies of the Parsees, Bombay, 1892 (reprinted from Journ. Anthropolog. Soc. of Bombay, 1891); Karaka, History of the Parsis, 1. 192-213; Mile. D. Menant, Les Parsis, pp. 179-235, Paris, 1898.

Когда человек находится на грани смерти, обычно вызывается мобед или священник для совершения последнего обряда. Он читает молитву покаяния за грехи (patit pashimani, «служба о покаянии») и выполняет обряд соборования, очищая губы умирающего несколькими каплями освященной бычьей мочой (gomez, аv. gaomaeza). Когда человек уже умер, священник идёт к священному Огню или в храм и выполняет церемонию srosh-drun для упокоения души умершего. В Персии эта церемония называется ravan barsm.

Вскоре после смерти тело, которого отныне никто не должен касаться, за исключением тех, кто занимается погребением, помещается на одной стороне комнаты и омывается. Эта задача осуществляется murdah-shur, «омывателем тел», или pak-shur, «чистильщик тел», ему обычно помогает ассистент, так как, согласно Авесте, нельзя оставаться наедине с мёртвым телом (Vd. 3. 14). Оба омывателя тел связаны друг с другом единым поясом-нитью kusti символизирующих синхронность их совместных действий (paivand, «союз, соединение») в работе. Человек, моющий тело, носит на руке ворсистую шерстяную перчатку (pashm), которой, протирает прах, его помощник наливает мочу быка (go-mez, аv. gaomaeza, Vd. 9. 14; 19. 21, 22) из медной чаши ложкой с длинной ручкой. Вода никогда не используется для этой цели.

Кроме того, существует правило, что мужчины должны омывать тело мужчины, а женщины прах женщины. После церемонии они надевают тело в чистые белые одежды, но не новые, включая священную нить (kusti). На теле нет ничего нового, так как Авеста запрещает подобные действия (Cf. Vd. 5. 61; 8. 23-25; see also Sad Dar, 12. 1-2, and cf. Vd. 6. 51). Когда их задача выполнена, они моются тщательно сами для того, чтобы удалить загрязнения, причиненные контактом с умершим телом.

Церемония sag-did, "взгляд собаки", в настоящее время возрождается. Это древний обряд, который берёт своё начало в период написания Авесты. Он заключается в том, чтобы заставить собаку бросить мимолётный взгляд на мёртвое тело, так как её взор, как полагают, может изгнать nasu, или духа осквернения. Были предложены различные объяснения для того, чтобы определить происхождение этого обычая, приведён миф о четырёхглазой собаке Йимы в Ведах. Вспомнили о рационалистической теории о том, что собака инстинктивно может понять, осталась ли какая-либо жизнь в теле. Возможно, обычай связан с тем, что тела отдают на растерзание собакам и птицам (see Modi, Funeral Ceremonies, pp. 8-10, and Bloomfield, Cerberus, the Dog of Hades, pp. 27-31, Chicago, 1905. For the dog in the Avesta, see Hovelacque, Le Chien dans Le Avesta, Paris, 1876, and Kuka, The Dog in the Vendidad, in Zartoshti, 1. 271-280).

В Йазде не используются специальные собаки для выполнения sag-did, для этой цели используется обычная уличная собака. Чтобы её привлечь, вокруг умершего разбрасывают кусочки хлеба или, в соответствии с более древними традициями, хлеб кладут на грудь останков тела, которые собака съедала. Затем приходят люди, которые уносят умершего в склеп zad-o-marg, (дом «рождения и смерти»), потом тело несут в башню молчания dakhmah. Люди, переносящие тело (nasu-kashas), или их ещё называют покрывающие тело (pish-gahan) используют железные носилки (gahan). В Индии таких людей обычно называют khandhiahs, "плечевые люди", и их не следует путать в любом случае с теми, которые несут тело внутрь дахмы (cf. Modi, op. cit. p. 12).
Мужчины, которые занимаются этим занятием, как правило, не какой-то специальный обособленный класс. Эту работу может выполнять любой, кто пожелает, на неё могут временно нанимать людей для каждого случая. У многих, кто занимается подобным делом – это способ заработка средств к существованию. Число мужчин, которое участвует в ритуале варьируется от двенадцати, шестнадцати до двадцати четырёх, тридцати двух, исходя из расстояния, которое необходимо преодолеть. Самое малое количество людей, участвующих в погребении – это два человека, так как согласно Авесте в одиночку нести тело запрещается (Vd. 3. 14-21; 8. 10; see Dastur Khudayar Sheheryar, op. cit. p. 172. Anquetil Duperron, Zend Avesta, 2. 584, Paris, 1771).

Люди, совершающие ритуал, держат в руках пояс кушти, который тянется из одних рук в другие, для сохранения мистической связи в выполнении своей задачи. По окончании захоронения все участники омывают свои тела и тщательно стирают одежды, прежде чем снова общаться с другими людьми.
А пока тело несут на некоторое время в специальное помещение. Впереди процессии (padash) идёт мужчина, держа в руках сосуд, в котором разжигаются благовония. За ним следуют родственники и друзья, далее несут умершего, лежащего на железных носилках, за ними идут мобеды и ещё несколько членов семьи покойного. В прежние времена в деревнях и отдалённых районах было принято, чтобы процессию возглавлял кто-нибудь, дующий в рог, бьющий в барабан или исполняющий печальную музыку, но этот обычай сегодня почти угас. Вся процессия тожественно шествует к zad-o-marg (рождённый-умерший), или parsish-khanah, pursish-khanah (дом смерти), склеп-дом, который служит в качестве временного хранилища перед тем, как наконец-то тело отнесут в дахму. К телу, хранящемуся во временном помещении, обычно приходят, чтобы отдать уважение (pursi-raftan) и выразить соболезнование семье умершего.

Использование этого временного здания описывается в kata Авесты, так же и Вендидад говорит о том, что в каждой деревне должны быть воздвигнуты не менее трёх kata для усопших (See Vd. 5. 10-14; Anquetil Duperron, op. cit. 2. 583; Modi, Funeral Ceremonies, p. 7, n. 9, and Darmesteter, SBE. 4. 53, n. 2; 07, n. 1). В Индии в провинции Гуджарат всё ещё придерживаются такого способа погребения (zad marg), но в целом парсы отказались от него и предают тело в течение двадцати четырёх часов непосредственно дахме, как того требует жаркий климат. Частичное сохранение ритуала zad-o-marg среди индийских парсов наблюдается в местах, где стоят nasa-khanah, «дома смерти», в которых хранится ритуальное оборудование nasa-sаlаrs.

«Дом смерти»

Настоящее строение «дома смерти» в Йазде намного большего размера, чем те небольшие сооружения, которые описаны в Видендате. В нём есть отдельная комната для женщин, комната для родственников и друзей, отдельное помещение для усопшего и для гроба. В этом здании есть две двери, через одну из которых вносят тело покойного, через другую его уже выносят и перевозят в дахму. Обе двери символизируют идею рождения и смерти (zad-o-marg), описанную в персидском стихотворении:

- Что такое этот мир? Это просто место остановки с двумя воротами.
В одни входите, через другие уходите.

(Khudayar Sheheryar, op. cit. p. 171).

Обычай переносить тело наружу иной дорогой, чем вносить внутрь, кажется, так же стар, как Авеста. Например, в Видендате есть описание «бреши» в стене для того, чтобы выносить тело (Vd. 8. 10; Darmesteter, Le ZA. 2. 121, n. 15, and SEE. 4. 97, n. 6).
Когда тело приносят в zad-o-marg, его снимают с железных носилок и кладут на вымощенную камнем платформу из глины, около девяти футов в длину и четырёх футов в ширину, затем носилки переносят в отдельную комнату. Тем временем друзья собираются, чтобы отдать последние почести умершему, это называется pursiraftan, «спроси, приходя», или sez, saj (cf. Modi, op. cit. p. 15). Второе слово созвучно sejdo, которое в обиходе среди индийских парсов.

Мобеды читают нараспев Gahan Srayishn или повторяют несколько раз Gatha Ahunavaiti (Ys. 28-34), в котором рассматриваются различные вопросы, касающиеся благочестия, веры и будущая жизнь. Когда чтение заканчивается наполовину, священники перестают петь, ритуал sag-did выполняется ещё раз, затем тело переносят из комнаты, где оно было изначально положено на железные носилки, прикреплено к ним широким поясом кушти и покрыто белым полотном. Половина чтения священного текста заканчивается на словах: tat moi vicidyai (Ys. 31. 5; Khudayar Sheheryar, op. cit. p. 172; cf. Modi, op. cit. p. 14).

Затем часть пришедших людей покидает здание, мобеды дочитывают вторую часть службы текстов из Авесты в память об усопшем (iristanam). Потом все, кто не идёт до дахмы, расходятся по домам, остальные продолжают путь на лошадях и мулах, так как дахма находится примерно в девяти милях от Йазда, но мобеды всё расстояние преодолевают пешком (See Sheheryar, op. cit. p. 173). Я не совсем уверен, какие именно стихи читаются над телом усопшего, но, если это не Ys. 16. 7, предполагаю, что возможно сопровождается переход души текстом из Ys. 26. 7: «мы восхваляем те светлые обители праведности, в которых пребывают в счастье души умерших (iristanam), которые являются духами (fravashayo) праведников. Мы славим лучший мир (Paradise), святой, блестящий и всеславный».

Иногда общие рамки ритуала нарушаются, особенно в отдалённых от дахмы деревнях и сёлах. Там тело умершего кладут на корову или осла, вместо того чтобы нести на железных носилках (Vendidad Phi. Vd. 3. 14).
В настоящее время похоронная процедура, никоим образом не нарушается в Персии, караваны смерти порой перевозят тела на большие расстояния, чтобы достигнуть святынь.

В дахме или башне молчания

Зороастрийская процессия по достижении дахмы, повторяет ритуал sag-did в третий и последний раз, проводятся последние приготовления и тело отдаётся на попечение двух мужчин, работающих внутри башни. Они называются nasa-salars, «проводники мёртвых», это название также применяется и в Индии (see Modi, op. cit. pp. found 12-18). Эти люди должны быть хорошо развиты физически, обладать высокими моральными качествами. В силу характера своей профессии они обязаны жить отдельно от людей, им не позволено общаться с другими членами сообщества или входить в дома, где совершаются религиозные обряды или, празднуется какой-либо особый праздник, и, если возможно, им рекомендуется воздержаться от возделывания земли. Эти люди обязаны, сверх того, тщательно обмыть тело, затем отнести его в башню и, если они когда-нибудь захотят уйти в отставку, оставить свою работу, они должны пройти церемонию «Омовения девяти ночей» (barashnum no-shva, no-shaba), описанного выше.

Как только они возьмут тело умершего в свои руки у двери дахмы, они совершают paivand-соединение, путём протягивания пояса кушти между собой и читают Срош Бадж. Один из них берет кусок металла или железный ключ и начинает возле левого уха тела рисовать три борозды (kash), произнося мантру Ахуна Ваирья, или читая текст из Авесты, пока рисует каждую черту (Dastur Khudayar Sheheryar, op. cit. pp. 169-181). Затем тело кладут головой на юг, и снимают одежду, в соответствии с таинствами Авесты. О снятии одежды говорится в авестийской фразе raoca-aiwivarena, "облачённый светом небесным" (Vd. 6. 51). В Авесте и во всех зороастрийских писаниях южный регион является благоприятным, северный - обителью Ахримана и демонов (Vd. 19. 1; Yt. 22. 7).

Всё это время читается молитва ангелам (язатам) на персидском языке: «О победоносный и святой Сраоша, мы провожаем этого человека (здесь должно быть провозглашено имя, остальная часть молитвы должна соответствовать ему) с земли, Spendarmad, и поручаем его (или её) силе Ayokhshust. Ангел Сраоша, мы отворачиваемся от него, но ты поверни лицо своё к нему; в твоё хранение мы передаём его тебе; ты возьмёшь его руку в свою». Слово – Ayokhshust, перс. sang Ayokhshast, не совсем понятно, но как мне кажется, здесь уместен будет следующий перевод: «расплавленный металл» (see my article in JAOS, Proceedings, p. Iviii, 1890).

[Обращаясь к телу] «Не бойся (имя умершего) не трепещи, не трепещи, потому что этому месту тысячи лет, это место отдыха наших отцов и матерей и наших предков».
[Обращаясь к Ангелам] «О Сраоша, Михр, и Рашну, у нас возьмите его в своё владение; возьмите его руку и ведите его в обитель наших праотцев и праведных, и праведников. Пусть будет в соответствии с волей Ангелов и Архангелов (izad u amshaspandan); да будет так; истинно, да будет» (See Khudayar Sheheryar, op. cit. p. 174).

После этого носильщики тел выходят из башни, оставляя тело доступным для хищных птиц, чтобы те могли поедать плоть. Когда кости оголяются и становятся сухими, их перемалывают в определённом месте дахмы в пыль. Сравните описание дахмы в деревне Шах Али близ Йазда, которая была исследована Вестергардом в 1843 году (JRAS. 8. 352). Кроме того, интересен рассказ о дахме близ Исфахана, которую Шарден в семнадцатом веке описал круглой с ямой в центре (Voyages, 3. 131). В башнях Бомбея этот центр называется bhandar.
Если дахма недоступна, тело может быть предано земле по известному обряду sang-chin, «куча камней». В этом случае тело переносят в какое-нибудь отдалённое место на холмах или в горах, затем вокруг него складывают камни и покрывают их глиной. Это практический метод, применяемый в Ширазе и везде, где верующих настолько мало, что строить дахму не имеет смысла.

После того, как тело было выставлено на дахму, принято, чтобы друзья и родственники после долгого похода вкушали какой-нибудь освежающий напиток и простую еду, которая состоит из хлеба, сыра, картофеля или яиц, в зависимости от обстоятельств, с вином, но, ни мяса, ни топленого масла не едят. Молитвы снова продолжают звучать во имя умершего, выражая сочувствие тех, внутри кого много скорби. Затем все присутствующие заканчивают церемонию kusti и возвращаются домой. Незначительные вариации в погребальных обрядах встречаются, конечно, но общее описание наиболее важных деталей здесь представлено.

Обряды после смерти

Согласно древнему и современному зороастрийскому поверью душа парит над землёй три дня после смерти, прежде чем отправляется в другой мир. За это время семья соблюдает определенные правила, молится об умершем, воздерживаясь от употребления мяса и от любого действия, которое может причинить страдания душе или задержать её на земле. На том месте, где лежало тело перед тем, как его унесли из дома, принято размещать три кирпича в виде маленькой арки и воткнуть рядом ножницы, чтобы отгонять злых духов, которые могут быть рядом. Каждое утро совершается обряд Ясны, между восходом солнца и полуднем Havani Gah, Срош Яшт; вечером после захода солнца Aiwisruthrima Gah, ритуал Видевдат проводится в полночь, если по какой-то причине тело не оставили в доме в течение первой ночи, в этом случае соблюдение Видевдата опускается. Во второй половине дня читают Uzayeirina Gah.

На третий день священнику предлагается прочитать несколько текстов из Авесты, сопровождая чтение определённой церемонией. Выбираются тексты из Хорде Авесты, например, Хоршед ньяиш, патет Pashimani. Затем к вечеру готовятся некоторые блюда. В полночь, в присутствии собравшейся компании, совершаются религиозные обряды в честь усопшего (yasht-i sedush). Проходит освящение белой одежды в этом бдении (shab-girih), чтобы душа не была обнаженной в раю (Sad Dar, 87. 1-11, see West, SBE. 24. 350-352).
Обозначение shab-girih, по-видимому, означает "Ночной дозор", "бдение мертвых", "пробуждение", оно применяется к одежде, посвященной умершему, и, таким образом, отвечает shiyav среди индийских парсов. Этот обычай, которые все ещё поддерживается зороастрийцами до наших времён.

Ближе к рассвету (Ushahin Gah), когда считается, что душа достигает мост Чинват (ав. Chinvat Peretu, совр. перс. Chinvad Pul), проводят церемонию chaharom, «четвёртый день». Считается, что эти обряды эффективны для облегчения трудного перехода души через мост. Возносятся молитвы ангелам Сраоша, Рашну, Арштат, Рама Хваршта и Фравашам, их призывают, чтобы они помогли душе умершего. После завершения этой заупокойной мессы все присутствующие, за исключением священника, приступают к небольшой трапезе из предварительно освященной пищи. Священник, перебирая в руках чётки из бисера, спрашивает каждого из плакальщиков, сколько молитв он может предложить в память об усопшем, затем он объявляет их число, начиная чтение некоторых текстов для отпущения грехов и благословения, а в конце распускает собрание.

При исполнении обрядов третьей ночи и четвёртого дня (chaharom), когда душа переходит мост Чинват, особенно важно, чтобы у умершего остался сын и наследник. По этой причине в случае, если человек в возрасте 15 лет или более умер, не оставив ребёнка, целесообразно назначить приёмного сына, который помогает в переходе моста и поэтому называется pulguzar, «через мост переводящий». В настоящее время назначение приёмного наследника производится только в тех случаях, когда человек умирает бездетным; но в прежние времена это делалось, даже если оставались дочери, но не было сына. Раньше только мальчик был достоин, но теперь даже девочке доверяют эту важную роль, хотя такой выбор редок. Возраст ребёнка должен достигнуть пятнадцати лет, но, если он не дорос до пятнадцатилетия, то за него может действовать отец. Иногда выбирают кого-то из ближайших родственников служить pulguzar, он действует как душеприказчик имущества, распределяя наследие среди близких и соседей, оставляя большую часть в благотворительность, особенно в фонд ежегодного празднования фестивалей Gahanbar.

Обряды очищения

Некоторые дополнительные обряды проводят на десятый день (dahah) после смерти, тридцатый (siruzah или siruzhah), в день ухода (ruzah или ruzhah) каждый месяц, на годовщину (sal или sar-i sal) смерти. Эти обряды должны соблюдаться как можно дольше, кроме того, поминают усопших во время празднования Фравардиган в течение последних десяти или восемнадцати дней уходящего года по календарю парсов. Праздник Фравардиган – это поклонение фравашам, или поминовение душ усопших, что-то вроде Дня Всех Святых.

Есть также несколько других обрядов, которые хотя и не связаны непосредственно со смертью, тем не менее, имеют отношение к вопросу об упокоении души в будущем. Они рекомендуются священниками и исполняются ортодоксами, без каких-либо исключений. В первую очередь важно чтение тысячу раз молитвы покаяния (hazarah-i patit), чтобы получить отпущение грехов. Точно так же тысячу раз читаются молитвы огню и воде (hazarah-i atash-nyaish, hazarah-i аb-nyаish) во искупление грехов, совершенных против этих стихий. Есть призыв земли (yasht-i bin-i Sipandarmiz or Spandarmad), чтобы простить любое осквернение стихии земли, которое было совершено в жизни, этот обряд проводится босиком. И, пожалуй, самое важное – это священное почитание нескольких огней (atash-i mas kartvun; atash buzurg kardan, «возвеличивая огонь»), как акт заслуги и искупления.

Можно также упомянуть о так называемом обряде sahm-astah, «боязнь останков», который проводится вдовой, вновь пожелавшей выйти замуж. Она ублажает душу своего усопшего мужа.
Мне рассказали интересную историю о человеке, который перед своей кончиной принял ислам, отказавшись от зороастризма, став новообращенным (jadid). Но он остался верен старым взглядам, которые позволяли ему желать, чтобы его похороны совершались в соответствии с авестийским ритуалом. Так случилось, что его тело после смерти было украдено ночью из могилы и унесено под покровом темноты к дахме.
Персы верят в то, что ангелы сходят с небес и возносят души умерших высоко на престол Божий. Мусульмане верят, что ангелы приходят на землю и уносят душу ушедшего человека в Наджаф в Аравию, чтобы положить к ногам святого Али, Шах-и Наджаф, «Царя Наджафа».

Башни молчания под Йаздом

Сегодня дахмы не используются по назначению

Напоследок хочется рассказать о дахмах, расположенных в непосредственной близости от Йазда. Две из них расположились на холмах к западу от города, обе они используются и сегодня. Одна из них очень древняя, называется «башней Джамшида», другая, построена сравнительно недавно, круглой формы, как и индийские башни молчания, расположилась напротив башни Джамшида. Она была возведена Манекджи Лимджи Хошанг Хантария, приехавшим из Бомбея в Персию в начале 1854 года, он был представителем персидского зороастрийского фонда культуры. Манекджи приложил много усилий для защиты интересов своих угнетённых единоверцев в Персии. Его деятельность подробно описал Карака в «Истории парсов» (1.72), где его имя записано как Манакджи Антария Лимджи.

Чуть дальше к западу от Йазда, на расстоянии двенадцати или пятнадцати миль по направлению к Тафту находятся руины древней башни, называемой «Дахма Кухнах», «Старая башня». В настоящее время она используется только для мёртворождённых детей или самоубийц, или людей, умерших насильственной смертью.
Есть несколько других дахм, расположенных в различных точках к северу от Йазда. Одна из них стоит на холме Зарч Кух, недалеко от деревни Аллахабад, примерно в десяти милях от города, она построенна в память о богатом бездетном купце Хосрове Михрабане Рустаме его приёмным сыном Михрабаном Ардеширом Ирани на благотворительные средства зороастрийцев Йазда. Ещё дальше к северу, недалеко от деревни Шарафабад, возвышаются несколько других башен безмолвия, о которых расскажу в следующей главе.

У персов была традиция, сохранённая с древности, когда ещё Персия была под властью зороастрийских царей, когда страна была богата и процветала, а каждый человек поклонялся Ормазду. Люди строили для себя в течение всей жизни дахму, которую они могли использовать после смерти. Были отдельные дахмы названные tan bah tan, «дахма для одного тела».
Кроме того, крупные дахмы, которые используются и в настоящее время, первоначально назывались dakhmah-i lashkari, «дахма для воинов», потому что они предназначались для погибших в бою. После арабского нашествия, зороастрийцы были не в состоянии соблюдать свои религиозные обряды со всем полным ритуалом, исполняя каждую мелкую деталь. Им пришлось прибегнуть, к общему назначению башен и прекратить практику строительства для отдельных тел.

Традиция индивидуальной дахмы, безусловно, интересна из-за её прямой связи с Видевдатом, где говорится, что дахм будет очень много. Стоит добавить, что первоначально дахмы были построены с глинобитными стенами, как те, которые стоят рядом с Шарафбадом. Рассматривая башни, я думал о том, насколько сегодня зороастрийцы Йазда могут позволить себе следовать предписаниям Видевдата.
Видевдат рассказывает о том, как человек должен вести себя в повседневной жизни, стремясь к чистоте и свету. Зороастрийцы свято чтут и соблюдают это писание.

Приведу забавный случай из повседневной жизни повара-габара, который служит в английской миссии Йазда. Однажды, он сделал вино и купил глиняный кувшин, в котором собирался сберечь вино. Сначала он наполнил сосуд водой и поставил его на всю ночь перед тем, как наполнить вином. Случайно в кувшин ночью попала мышь и утонула. Отныне сосуд считался по Видевдату нечистым в глазах зороастрийца, потому что был загрязнён соприкосновением с мёртвым телом и поэтому непригоден для дальнейшего использования (законы, лежащие в основе зороастрийского Видевдата, в основном посвящены гигиене, эти рудиментарные попытки санитарии приобретают новый оттенок, если рассматривать их в свете современных гигиенических теорий). Однако наш герой оказался бережливым человеком, придерживающимся закона Авесты, гласящего о том, что любой труд человека не должен быть напрасным и тратить попусту недопустимо (Cf. Vd. 5. 60). Повар не позволил себе просто выбросить новый кувшин, поэтому продал его по сниженной цене армянину-христианину, у которого не было никаких запретов против использования сосуда. Такое сочетание бережливости и практического ума, объединённое с упорной приверженностью вере своих предков, характерно для зороастрийцев Йазда.

У меня в целом создалось очень благоприятное впечатление о жизни зороастрийцев в Персии, хотя и очень контрастирующей с условиями жизни их братьев по вере парсов в Индии. У последних им предстоит многому научиться на пути прогресса, предприимчивости и интеллектуальной деятельности, они мало что могут предложить взамен, даже в области религиозных обычаев и обрядов, или даров древних рукописей, относящихся к зороастризму. Тем не менее, насколько позволяли мои ограниченные наблюдения, есть некоторые из их обычаев и некоторые из их методов проведения религиозных обрядов, которые заслуживают дальнейшее изучение специалиста. Такие наблюдения могут быть ближе к древним формам, а значит и исторически ценными, даже если следовать им уже нецелесообразно или нежелательно.

Нужно учитывать мусульманское влияние на зороастрийцев Персии, и, с другой стороны, не забывать о присутствии индуистского, магометанского и европейского влияния на парсов Индии. Для любого учёного поэтому стоит задача досконального изучения и оценивания относительной степени и пропорции этих внешних влияний в каждом конкретном случае. Во всяком случае, парсы Индии обосновано оправданы в активной защите интересов их зороастрийских родственников в Персии, чей девиз, будь то в Йазде, Кермане, Тегеране или в другом месте, такой же, как и их собственный: «хорошие мысли, хорошие слова, хорошие дела». Они также будут делать всё возможное, чтобы содействовать, как и прежде, улучшению положения этих персидских братьев и дать им возможность жить в соответствии со стандартами древнего вероучения, которыми они обладают совместно.

Луна взошла, и копыта их стучали, зовя рассвет.
Редьярд Киплинг.
«Баллада о Востоке и Западе»

Было утро 13 мая, когда я попрощался с Йаздом, его зороастрийской общиной и моими английскими друзьями, отправившись на север страны в Тегеран. Предстоит преодолеть около 375 километров по тропе через равнины и пустыни, которые то и дело покушаются на комфортность пути, если холмы по обе стороны не сдерживают пески. Один день мне посчастливилось проехать на поезде с полным комфортом под тихий стук колёс. Но следующие семь дней усталым маршем пришлось ехать на спинах животных, которые уставали ничуть не меньше, чем я.

Когда я сел на лошадь у дверей миссии и приготовился ехать к воротам Йазда в пустыню, меня предупредили о том, что, если разразится сильная песчаная буря, я должен ориентироваться по компасу и направляться к ближайшему убежищу, так как дорога может быть полностью уничтожена песком. К счастью, за время путешествия в Тегеран мне не пришлось применить на деле этот совет, погода стояла прекрасная, и я с удовольствием наслаждался «chaparing», «быстрым галопом» на протяжении нескольких миль. Вскоре мы достигли окрестностей Габар-дахмы, которая венчала высокую песчаную дюну.

Я на мгновение остановился и сфотографировал прекрасный пустынный вид и нашего молодого форейтора, держащего в руке цепочку, которую он продал мне чуть позже на память по довольно низкой цене благодаря умению торговаться моего слуги Сафара. Глядя на эту тонкую металлическую цепь, мне подумалось, что она может быть современным наследником древнего aspahe astra, «конского кнута», описанного в Видевдате (Vd. 4. 19; 6. 6; 14. 2, etc.). Я был убежден, что aspahe astra представляет собой весьма обычный кнут с кожаной плетью и деревянной ручкой, один такой я купил у могилы Куруша. Эта цепь представляет скорее sraoso carana, «металлический кнут», широко распространённый в современном Мерве в Туркестане.

Долгий марш

Хутор Ходжатабад, расположенный примерно в двенадцати милях от Йазда, был первой станцией для смены лошадей. Мне удалось отдохнуть в его караван-сарае около часа, с часу до двух после полудня я прекрасно поспал и понежился на мягких подушках. После сна меня ждал обед из сырых яиц (tukhmaha na pukhtah), это моя обычная еда, доступная в путешествии по дорогам Персии, потому что я всегда находил их питательными, позволяющими экономить время, когда спешишь, сесть в седло на долгие двенадцать-тринадцать часов, даже не дожидаясь, когда их сварят. На десерт у меня был припасен шербет, который был сладкий на вкус, я вкушал его из античной латунной тарелки. На ней был выгравирован такой воздушный, витиеватый узор, что я решил приобрести эту тарелку в качестве сувенира, Сафар обернул её и уложил в дорожную сумку.

Закат застал нас в Майбаде, который Якут и другие ранние восточные географы, писавшие до XIII века, посещали в своих путешествиях. Майбад расположился на расстоянии десяти фарсахах от границ Йазда и примерно на таком же отдалении от Акдаха (Yakut, p. 655).
Как и большинство древних измерений в фарсахах, эти цифры остались неизменными и по-прежнему расстояния до мест смены лошадей сегодня даются в фарсахах. Даже если не вспоминать персидских и арабских географов, у нас есть более или менее точные записи маршрута, датируемые временем Марко Поло, когда он преодолел часть этого пути во второй половине тринадцатого века (see Marco Polo, ed. Yule, 1. 88; cf. also Sykes, Ten Thousand Miles in Persia, p. 155).

Итальянский монах Одорик Порденоне ехал из Кашана в Йазд в начале четырнадцатого века, примерно в 1325 году (see Odoric de Pordenone, ed. Cordier, p. 41, Paris, 1891). В последней четверти пятнадцатого века, в 1474 году, Джозаф Барбаро, венецианский посланник при дворе Усун Кассана, описывает Кашан и Кум, как два самых важных города на пути к Тегерану (see Josafa Barbaro, Travels in Persia, 49. 73).
Марш второго дня, как показывают страницы моего дневника, был тяжёлым. Это была поездка продолжительностью в четырнадцать часов, с двумя короткими перерывами до цели.

Расстояние в пятьдесят шесть миль, было благополучно преодолено. Полуденный привал в этом путешествии был сделан на час в Акдахе, или Агдахе, который Якут аль Хамави описывает как город на границе пустыни и Йазда (Yakut, pp. 404, 555). Более старое названия города Ukdah, такая форма написания расхожа в арабских странах. Говорят, что где-то на холмах в этих окрестностях есть святилище, посвящённое памяти Бануи Фарс, или Хатун Бану, матери, или, что более вероятно, дочери последнего сасанидского монарха Йаздагарда, с чьей гибелью линии зороастрийских правителей Персии пришёл конец. Легенда о её бегстве и корове, которая опрокинула ведро с молоком и последующее традиционное жертвоприношение коровам на священном месте зороастрийцами рассказана Караком (Karaka, History of the Parsis, 1. 85-87; Sykes, Ten Thousand Miles in Persia, p. 156). В настоящее время этот ритуал позабыт и не соблюдается.

В этой же области, в зороастрийском селе Шарафабад, в районе Ардакан, есть руины старых башен молчания (дахмы), построенные из глиняных стен. История гласит, что семь сестёр построили семь различных дахм в разных точках равнины Ардакан. Сегодня эти места обозначены насыпями земли, которые до сих пор с почтением посещают старые жители Шарафабада (see Sykes, Ten Thousand Miles in Persia, p. 156, n. 1).
Современную зороастрийскую дахму между Шафарабадом и Музраи Калантари, в Ардакане воздвиг Манаджи Лимджи Хосханг Хантара – тот же человек, который построил новую башню рядом с дахмой Джамшида в Йазде. Влияние зороастризма заметно во всём этом районе. Несколько веков назад Джозаф Барборо остановившись в городе под названием Guerde, «охраняемый», описал общее расположение древних башен, которое бесспорно соответствует современному.

Он говорит: «Из Йазда вы идете в Мерух, в маленький городок, и дальше в следующий город под называнием Гурде, в котором обитает мужчина, которого называют ABRAINI, что, по моему мнению, происходит от Авраама и от веры в Авраама, что слышна на протяжении веков».
Связь Авраама с Зороастром, которую признают мусульмане – знакомый факт. Идентичность двух религиозных лидеров предполагается многими мусульманскими сеидами в этом районе, которые переходят из зороастризма в ислам и считают парсов своими родственниками (see Sykes, Ten Thousand Miles, p. 156).

Моё путешествие продолжалось некоторое время вдоль линии персидского телеграфа, чьи столбы и провода стали напоминанием о цивилизации и гарантией безопасности в случае аварии. Ощущается чувство защищённости, когда один из столбов находится в пределах досягаемости провода не потому, что станция находится рядом, поскольку они стоят в миле друг от друга, а потому, что, если что-нибудь случится, путешественник всегда может получить помощь. Просто можно повредить провод и тут же кто-то будет отправлен с ближайшей станции, чтобы выяснить причину обрыва тока.

Элементы цивилизации быстро завоёвывают популярность, потому что встречаются с гостеприимством немногочисленных европейских телеграфистов вдоль этого маршрута. Я же чувствовал себя благодарным в тот день за час отдыха и возможности не торопясь выпить чашку чая во временном лагере, который разбили в нескольких милях к югу от Ну-Гумбаза. Подступала тьма, приближалась песчаная буря, когда я достиг chapar-khanah в Ну-Гумбазе, довольно унылом и пустынном месте. Я чувствовал себя слишком усталым, чтобы ждать, пока что-нибудь будет приготовлено на ужин, поэтому просто насладился сытной едой из тринадцати сырых яиц (добавление дополнительного яйца к дюжине – всегдашней мере). Затем я бросился на свою раскладушку на короткое время ночного отдыха.

Выжившие зороастрийцы города Наин

В 3.45 утра моя нога была в стремени, конь гарцевал от нетерпения снова пуститься вскачь. После пути в шесть коротких фарсах, или восемнадцати миль по равнине и пустыне мы медленно приблизились к городу под названием Наин. Фарсах (farsakh), или древний парасанг (parasang), мера непостоянная, полученная из удобных этапов в дневном походе каравана, значительно отличается в разных частях Персии, особенно в зависимости от характера местности, которую предстоит пересечь. В регионе Йазда фарсахи короткие.
Джозаф Барбаро, посетивший это место несколько веков назад, описал город под названием Наим.

Он рассказал о том, что в этом месте обитало зло, оставив целыми не более пяти домов (Josafa Barbaro, Travels, ed. Hakluyt, 49. 82). В 1340 году персидский географ Мустауфи описал его в окружении вала, протяжённостью в 4000 шагов по окружности (see Barbier de Meynard, Dict. geog. de la Perse, p. 561). Якут аль Хамави за сто лет до него говорил о религиозной репутации Наима, как о месте, в котором взросли ряд выдающихся студентов, читающих наизусть Коран и учёных, сведущих в магометанских знаниях (see Yakut, p. 561). Я был поражён очевидной древностью места, в которое меня привела судьба.

Название города упоминалось древними арабскими путешественниками IX-Х веков, но, к великому сожалению, мне до сих пор не удалось проследить его историю вплоть до сасанидского периода (see Mokaddasi, ed. De Goeje, 3. 51; Istakhri, 1. 100, 135, 136, 155, 202, 229, 231, 232; Ibn Haukal, 2. 182, 203, 204, 289, 291, 296). В пригороде стоит древняя цитадель Kal'ah-i Gabar, «Замок кованого железа» — это зороастрийское название, несомненно, указывает на очень древний возраст местности (see Sykeg, op. cit. p. 157). Наименование Kal'ah-i Gabar можно перевести и как «замок габаров». Марко Поло, например, говорит о нём как о «замке огнепоклонников» (Cаla Ataperistan). Откуда по преданию один из трёх волхвов пришёл поклониться младенцу Христу (JAOS. 26. 79-81).

Ардистан и его древние руины

Всё шло хорошо на пути до Неистанака (по Барбаро – Наистан), этот город мы достигли в тот же день, в два часа после полудня. Там я обнаружил, что не смогу поменять лошадей на свежих, так как предыдущий караван забрал всех животных, даже мулов. По соседству я тоже не нашёл так необходимых мне лошадей. Ничего не оставалось делать, как только ждать, пока отдохнут наши животные, поэтому мы задержались здесь до полуночи. В час ночи мы снова пустились в путь, но недостаточный отдых привёл к тому, что сорок миль до Ардистана заняли шестнадцать часов! И даже чуть больше! Утешало одно – во времена Джозафа Барбаро в XV веке, этот путь занимал два дня, ибо он говорит: «от Наистана на расстоянии двух дней пути стоит город Ардистан» (ed. Hakluyt, 49. 83).

Ардистан – это процветающий город, изобилующий ручьями и садами, насчитывающий около двенадцати тысяч жителей, что значительно больше, чем население, проживающее здесь в пятнадцатом столетии по описанию Джозафа Барбаро, который называет Ардистан маленьким городом с пятью домами.
Красивое описание города приводит в десятом веке Мокаддаси (Макдаси): «В Ардистане большую часть города занимает пустыня (cf. Sykes, op. cit. p. 157). Но вопреки природе здесь он хорошо населён, в нём прекрасные базары и многочисленные мечети. В городе много мудрецов и учёных мужчин, получающих образование в медресе. Регион Ардистана славится производством белой муки, откуда и получил своё название (ard – белая мука, stan – место)» (Mokaddasi, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 3. 390). В отличие от похвального отзыва об Ардистане Мокаддаси, приведу цитату персидского писателя семнадцатого века Садик Исфахани (p. 62), который сообщает, что «люди этого места, говорят, склонны к чрезмерному гневу и насилию».

Исторически это место представляет значительный интерес для студента, изучающего зороастризм, так как здесь собрано много старинной литературы, изданной древними мусульманскими авторами. Например, Ибн Ростан (900) говорит об Ардистане как о прекрасном городе и рассказывает, что Ануширван (сасанидский царь Хосров I, 531-579 год нашей эры) родился именно здесь (Ibn Rostah, ed. De Goeje, 7. 153, 275).
Истахри (951) описывает увиденное так: «город Ардистан окружён стеной, каждый квартал которого представляет собой отдельное укрепление. Здесь оставили свои следы древние зороастрийские маги, самый известный из которых это Ануширван Хосров I. Под землёй города выстроен прекрасно укреплённый акведук. Люди города хорошо образованы, знакомы с древней культурой и письменностью, они обладают знаниями об исламской традиции» (Istakhri, ed. De Goeje, Bibl. Geog. Arab. 1. 202, n. 1).

Мустауфи (1340) говорит, что «Исфендияр (сын царя Виштаспы, покровителя Заратуштры) построил в Ардистане храм Огня, который пользовался большой известностью во времена идолопоклонства и привлекал много паломников» (Mustaufi, Nuzhat al-Kulub, cited by Barbier de Meynard, Diet. geog. p. 22, n. 1; cf. also Le Strange, JRAS. 1902, p. 243). Якут аль Хамави более красочно описывает Ардистан, рассказывая о сводчатых крышах Ардистана и его прекрасных садах, рассказывая о выдающихся людях, родившихся или живущих здесь (Yakut, pp. 22-23).
Название города Ардистан доказывает древность места, потому что ardastana, или точнее ardastаna аthangaina было обозначением каменного строения во времена Ахеменидов, так, например, назывались окна во дворце Дария в Персеполе.

Когда я прогуливался вдоль реки, то обнаружил следы удивительно устроенных в древности водоканалов, о которых упоминал Истахри. Городок расположился между рядами садовых деревьев, цветущих в эти весенние дни полным цветом, эти сады зеленеют здесь со времён Якута аль Хамави.
Тщательное изучение древних источников, доподлинно даст больше информации и о храме Огня, и о Исфендияре. Ардистан необходимо добавить в список мест для проведения археологических исследований. Но, к сожалению, в момент своего приезда в Ардистан всё свободное время я посвятил поиску свежих лошадей для своего каравана и был далёк от решения вопросов археологии. Я был вынужден направить свои шаги в сторону телеграфной станции, которая расположилась в прекрасном саду, усаженном цветущими фруктовыми деревьями, её возглавлял персидский телеграфист.

Хотя он не смог предоставить мне пост-эстафету, он любезно предложил свою лошадь в моё распоряжение и обеспечил мулами. Мой караван был готов отправиться в дальнейшую дорогу в полночь, кроме того, я заранее отправил сообщение, чтобы свежие лошади встречали меня в Халатабаде на другой день. Когда я собрался уходить, прискакал на почту посыльный, похожий на воина, вооружённого на войну. Он восседал на прекрасном коне, с винтовкой через плечо и двумя огромными пистолетами в кобуре по обе стороны седла. Я решил попросить его лошадь для своего каравана, но следующее его поручение было срочным, и он помчался дальше вперед по равнине, оставив нас наблюдать закат.

После четырёх часов сна я подал сигнал в 1.15 утра и мой караван из мулов и лошади тронулся в путь, остальная компания из полудюжины ослов, нагруженных походными вещами, медленно двинулась по равнине, приближаясь к пустыне. Наш ход был неспешно черепашьим, но я уже привык дремать в седле, просыпаясь время от времени, чтобы следить за положением звезды, указывающей дорогу. Дремать в тёплые предутренние часы было особенно приятно, до тех пор, пока яркие тона рассвета не ознаменовывали день вспышкой солнечного света. Вперёд сквозь песок тащилась наша маленькая кавалькада до тех пор, пока не настало время обычное для завтрака в Америке.

После шестичасового пребывания в седле мы приблизились к небольшому городу Магар, расположившегося на краю пустыни. Рядом с городом зеленели богатые хлебные поля, на которых крестьяне уже собирали первые созревшие колоски. Они работали персидским серпом, который изгибается гораздо дальше, создавая более удлинённый полукруг, чем у нас, так что его лезвие напоминает огромный стальной крюк. Используя его, крестьянин приседает к земле на восточный манер, собирает охапку высокого ячменя одной рукой, а другой ловко режет его, и потом складывает в аккуратный сноп.

Через пустыню в Халатабад

Пока мы ехали по пустыне от Магара в Халатабад нас опаляли лучи безжалостного солнца, его обжигающее тепло проникало даже сквозь белую хлопчатобумажную накидку, которую я набрасывал на себя, чтобы уберечь кожу. Протяженность пустыни показалась мне бесконечной при нашем медленном темпе следования. Песок слепил, отражая солнечный свет, в некоторых местах он был как будто инкрустирован соляным покрытием, очень похожим на лёд или снег. Время от времени мы сталкивались с рядом необычных песчаных холмов, которые выглядели так, будто под поверхностью земли роется гигантский крот. Эти высокогорные курганы, которые являются привычным зрелищем в засушливых районах Персии, сложенны из выброшенного песка вокруг устья kanats – глубоких колодцев, вырытых с небольшими интервалами и соединёнными последовательностью подземных тоннелей, несущих воду на несколько километров, орошая песчаные земли.

Везде, где собиралась влага и испарялась под солнцем, песок превращался в огромные лепёшки, похожие на глину, сквозь трещины которой сновали мириады ящериц. Каждый намёк на влажность в пустыне рождал миражи настолько обманчивые, что часто невозможно было понять, на что мы смотрим всего в нескольких футах от нас, на небольшое озеро или на обманчивый песок. Бесконечные просторы песка навевали мысль об их нескончаемости. Время от времени я старался разнообразить обстановку, давая свою лошадь Сафару и беря одного из мулов каравана. Мне попался зверь с независимым характером, он довольно бодро скакал, но имел провоцирующую привычку ложиться на песок в самые неожиданные моменты. К Халатабаду мы приблизились после четырнадцати часов путешествия, и обнаружили, к нашей радости, что лошади chapar прибыли.

Базар Кашана

После часового отдыха я снова прыгнул в седло, чтобы с новыми силами продолжить путешествие. Такой вид передвижения стал одним из самых острых наслаждений, которые я испытал в Персии. Лошадь, предоставленная мне, была великолепным грациозным и выносливым животным. Это был один из трёх скакунов, который оказался самым прекрасным из тех, что я сменил после Урумии, хотя всего мне удалось объездить около пятидесяти лошадей, но эти три были самыми запоминающимися. Сегодняшний конь не привык к западным удилам, он, конечно, взял их в зубы, но сразу поскакал со всей прыти в пустыню и бежал со мной почти три мили до тех пор, пока я смог, наконец, его утихомирить. По равнине веял тихий ветерок, строптивый характер коня мне импонировал, его скорость восхищала после ползущего темпа, в котором мы ехали весь день.

Снова и снова он стремился освободиться от управления и становился неуправляемым, убегая далеко вперёд, оставляя остальных так далеко позади, что мне приходилось скакать назад снова, из страха потерять слуг и свой караван. После трёх часов этого бодрящего вида спорта, которым наслаждалась мой конь, он внезапно встала на дыбы, испуганный стадом овец, бегущих в замешательстве перед приближающейся грозой к ближайшему жилищу. Для меня этот испуг лошади стал хорошей тренировкой умению удержаться в седле и не быть сброшенным на землю. Мы галопом на полной скорости подскакали к bala khanah – новому месту отдыха в пригороде Абузаидабада, вовремя скрывшись под покровом от сильного ливня, стеной ставшим вокруг нашего пристанища.

Кашан

День сложился прекрасно, путь, который обычно занимает четыре дня, был преодолён в течение семнадцати часов одних суток. Однако, мой сильный конь, заплатил усталостью за свою скорость, его приподнятое настроение исчезло. На следующее утро остатки утомления сделали его послушным. Через некоторое время, мы уже увидели голубые купола мечетей в Кашане, которые переливались под лучами солнца над песчаной равниной. Кашан стоит в окружении гор и холмов с юга, запада и северо-запада, но с востока он открыт равнине. Число жителей около семидесяти тысяч человек. В городе нет высоких зданий, характерные персидские глинобитные крыши домов перемежаются со сводчатыми куполами мечетей, медресе и с высокими минаретами, высотой более ста футов, которые издалека выглядят словно современные заводы с трубой. Одна из башен минарета Зеин ад-Дина немного накренилась, Курзон сравнивает её со знаменитой Пизанской башней Италии (Curzon, Persia, 2. 12-16). Изображение этой башни можно найти у Дж. Дьёлафуа (J. Dieulafoy, La Perse, p. 198, Paris, 1887; see also Landor, Across Coveted Lands, 1. 263; Houtum-Schindler, Eastern Persian Irak, pp. 109-118, London, 1897).

История Кашана, как и история города Кум, соперничающего с ним, окутана мраком тайны. Фирдоуси предполагает, что он существовал во времена Кей Хосрова, легендарного царя, который правил около восьмого века до христианской эпохи, ибо великий воин Камюс часто упоминается как герой Кашана (Firdausi, Shah Namah, ed. Vullers-Landauer, 2. 870, 918, etc., и в переводе Mohl, 3. 1, 58, 97, etc.).
Персидская история также отмечает, что Кашан и Кум предоставили около двадцати тысяч человек в армию, которая потерпела поражение в сражении против халифа Омара во время арабского завоевания (see Ouseley, Travels in Persia, 3. 3, n. 3, and 3.100). Оселей цитирует «книгу завоеваний», хронику истории (tarikh) Ибн Аасима Куфы, который жил в восьмом веке нашей эры.

Современные исследования приписывают основание города Зобейдан, жене Гаруна аль-Рашида (800 г. до н.э.), но, как и в случае с Тебризом, это может быть заблуждением. Хотя Зобейда, возможно, восстанавливала город. Краткий, но интересный рассказ Мустауфи о городе Кашан, который был написан около 1340 года н. э., основан на более древних источниках: «этот город был построен Зобейдой, женой Гаруна аль-Рашида. Жара здесь летом стоит неумолимая, но зимой очень приятно дышать и прогуливаться не спеша. Воды здесь немного, вся она сосредоточена в резервуарах соседнего города Финн, которые подпитываются водами Кух Руда. Финн расположен на горных склонах примерно в пяти милях к юго-западу от Кашана.

Его сады и рощи, хорошо снабжённые водой, когда-то были любимым местом отдыха персидских царей, включая шаха Аббаса и Фатх Али Шаха (see Curzon, Persia, 2. 12; Landor, Across Coveted Lands, I. 265-266). Местные жители собирают в цистерны драгоценную дождевую воду. Жители Кашана умны и практичны, они хорошо образованы и принадлежат к шиитской секте мусульманской веры; но жители восемнадцати окружных деревень, напротив, являются суннитами. В Кашане выращивают большие урожаи дыни и инжира» (Mustaufi, cited by Barbier de Mey nard, Dict. geog. p. 434, n. 1).

Европейский путешественник Джозеф Барбара, столетием позже, говорит о городе Кашан: «Город красив и полон жителей, которые настроены дружелюбно и приветливо. Особенно много людей собирается у лавочек базара. Они встречаются, обсуждают новости, громко говорят. Вокруг Кашана расположилось множество небольших деревушек» (Josafa Barbaro, Travels, 49. 73). Барбара некоторое время жил в Кашане, и здесь его посетил земляк Контарини, итальянский путешественник, прибывший в город 25 октября 1474 года. Контарини больше понравился Кум (Комо), чем Кашан, он назвал его более красивым городом (Contarini, Travels, 49).

Все современные путешественники говорят об очень жарком климате этого места, и каждый из них говорит о том, что город известен тремя вещами: производством фарфоровой плитки, латунной работой и шёлком. Ещё в городе множество чёрных скорпионов, которых очень боятся местные жители. Этой трусостью их попрекают другие персы (see Sykes, Ten Thousand Miles in Persia, p. 158). А я был рад тому, что у меня не появилась возможность наблюдать ни это качество характера местных жителей, ни самих скорпионов. Наоборот, мне посчастливилось увидеть здесь разнообразные шелка, образцы которого принёс торговец. Шёлк был прекрасного качества и разнообразной яркой расцветки. Торговец энергично расхваливал свою продукцию и со всей предприимчивостью старался продать мне предлагаемый товар.

Деловой дух и энергия кашанцев славится в веках (see Barbier de Meynard, Dict. geog. p. 434, n. 1). Что касается скорпионов, то я видел некоторые грозные экземпляры, но только в коллекции, которую собирал местный управляющий телеграфом.
Было немного жаль, что во время моей короткой остановки в Кашане я не знал о легенде, которая связывает этот город с тремя волхвами востока, теми, кто отправились в Иерусалим поклоняться младенцу Христу. Известный факт, что большинство отцов церкви сходятся во мнении о Персии, как о родине этих мудрецов, но их конкретное место рождения не определено до настоящего времени (see my article in JAOS. 26. 79-83).

Итальянский путешественник Марко Поло (1272) и венецианский посланник Одорик Порденоне, которые пересекли этот маршрут, последний около 1320 года, рассказывают об устоявшейся традиции, которая каждого из трёх мудрецов приписывает к определённым городам (see Odoric de Pordenone, ed. Cordier, p. 41, Paris, 1891). Одорик пишет, что Кашан, или «Касан», как он его называет, был городом трёх царей и что они отправились отсюда в Иерусалим, куда добрались с Божественной помощью за тринадцать дней.

Привожу рассказ Одорика де Порденоне: «В течение нескольких дней три мудреца плыли по морю, чтобы преподнести дары новорожденному младенцу Христу в Иерусалиме, ведомые божественной и нечеловеческой добродетелью».
Согласно легенде, данной Марко Поло, двое из царей пришли из «Саба» (Савах) и «Ава» (Sykes, Ten Thousand Miles, p. 264), оба расположены в пятидесяти милях к юго-западу от Тегерана, а третий, говорят, прибыл из «места трёхдневного путешествия от Авах». Марко Поло утверждает, что он нашёл эту деревню, название её «Гала Атаперистан (т. е. Kal'ah-i Atashparastan), другими словами можно перевести: «Крепость Огнепоклонников». Это название справедливо, потому что люди там почитают огонь».

В статье, озаглавленной «Маги Марко Поло» (The Magi in Marco Polo), я привёл различные причины для идентификации так называемой «Крепости Огнепоклонников» в городе Кашан, которую упоминает Одорик. Или эта небольшая деревушка в окрестностях Кашана. Единственным препятствием в данной гипотезе является город Наин, в котором стоит замок габаров, о котором я говорил выше (See my article, The Magi in Marco Polo, JAOS. 26. 79-83, and cf. Marquart, Untersuchungen zur Geschichte von Eran, 2. 1-19, Leipzig, 1905).

Я хотел бы успеть посетить Габарабад, пустынный город на исфаханской дороге примерно в двадцати милях от Кашана. Его название ("Город Габар") показывает, что когда-то здесь было поселение огнепоклонников, мне ещё предстоит увидеть его окрестности и величественные руины (Cf. Bishop, Journeys in Persia, 1. 232).
Сегодня в Кашане есть только несколько зороастрийцев, около сорока пяти из них занимаются бизнесом в этом городе. Большая часть моего краткого пребывания в Кашане была занята покупкой предметов, которые мне понадобятся в дороге, и в обеспечении какого-нибудь транспортного средства для дальнейшей дороги по направлению в город Кум. До Кашана я ехал непрерывно в течение нескольких недель, очень устал и хотел приобрести какую-нибудь арбу или телегу, или коляску на колёсах.

С помощью управляющего станцией телеграфа мне удалось нанять громоздкую телегу, у которой не было пружин, но, по крайней мере, на неё можно было прилечь во время путешествия. В неё нужно было запрячь четыре лошади, и мы несколько часов ловили их по ближайшим равнинам, где они паслись. Поэтому к городу Кум мы подъехали уже ближе к ночи и проходили через его базары и магазины, когда они спешили закончить рабочий день и закрыться на ночной отдых.

Город Кум

Кум меньше всего славится своими мечетями, минаретами и медресе. Больше всего он известен местными захоронениями великих людей прошлого. Это второй город Персии после Мешада, в котором расположено большое количество мавзолеев и гробниц. Его особая святость обусловлена тем, что он является гордым обладателем святилища Фатимы, сестры Имама Реза, восьмого имама. Она была похоронена здесь в 816 году нашей эры, и ей оказаны такие почести, которые редко оказываются женщине в мусульманстве.
Цари выбрали город в качестве последнего пристанища для своих мощей. Прах великого монарха каджаров Фатх Али Шаха находится в городе среди захоронений персидских правителей.

Захоронение возле святилища Фатимы на самом деле является пропуском прямо на небеса, именно поэтому здесь так много людей хотели закончить свой путь. Но, несмотря на это, Куму тяжело соперничать с Кербелами и Мешадом в этом отношении (Houtura-Schindler, Eastern Persian Irak, pp. 66-77, London, 1897).
Город особенно не привлекал и не интересовал меня в вопросах, которым я бы хотел посвятить больше времени, поэтому я не стал здесь задерживаться больше, чем того требовал отдых. Гостиница, mahman-khanah, в которой я остановился, говорила о том, что мы приближаемся к более цивилизованному региону. В моём номере была большая веранда, меблированная спальня со столом и кроватью, и кухня, где я нашёл кастрюлю, в которой сразу провёл эксперимент по приготовлению омлета и достиг прекрасного и аппетитного результата.

Моё самое яркое впечатление от mahman-khanah, вопреки всей близости к европейскому комфорту, связано с моим первым знакомством со вкусом напитка под названием арак. Мне понадобился спиртной напиток в лечебных целях, который удалось раздобыть только на базаре. Этим напитком оказался арак, его вкус напоминал сочетание джина, виски и … мебельного лака! Никогда не хотелось бы вновь попробовать напиток этой марки!

Чтобы доехать до Тегерана, я проявил заметное усердие для покупки какой-нибудь телеги, которая могла бы заменить мою развалюху. Я потратил на поиски весь день и был несказанно счастлив «удачной» замене. В полночь, когда наш караван снова двинулся в путь, я осмелился обновить покупку. Это тоже была телега не первой свежести, она так громко грохотала, двигаясь по улицам города, что казалось, разбудит всю округу. Телега угрожала каждую минуту развалиться на куски, но полагаю, заслуживала особого уважения из-за своего древнего возраста. Несмотря на все неудобства моего стеснённого положения, и удручающе сырой дождливой погоды, мне удалось заснуть, большую часть пути я проспал. Прошло около двадцати часов, пока на горизонте не показался Тегеран. Семидневное путешествие из Йазда до столицы закончилось.

Я хочу пойти туда,
Где я не был никогда,
Где в восточных городах,
Утопающих в садах,
И мечеть, и минарет,
И песок, и яркий свет;
Где отовсюду на базар,
Привозят люди свой товар.
Роберт Льюис Стивенсон,
«Детский цветник стихов».

Тегеран сегодня

«Исфахан светлый, Шираз красивый, но Тегеран – Tahran khaili khub ast – очень красив» — это восхваление звучало отовсюду снова и снова во время моего путешествия по северу Персии. За неделю пребывания в столице я, конечно, нашёл много привлекательных мест в городе, но не склонен согласиться с патриотизмом местных жителей, ибо Шираз во много раз красивее. В Тегеране как-то не смело, будто стесняясь друг друга, смешиваются две культуры – восточная и западная, но с гораздо большим перевесом востока, что естественно. Экипажи, ландо, почтовое отделение с двуязычной вывеской на персидском и французском языках, хорошо оборудованный телеграф, внушительный Императорский банк, так называемый бульвар послов, вдоль которого едут представители иностранных легаций в официальной одежде. В городе много магазинов с европейскими товарами, два отеля, оборудованные газом. По улицам разъезжают трамваи с колокольчиками, пущенные по рельсам по примеру запада.

Мечети, минареты и медресе, верблюды и караван-сараи, базары, полные пёстрых товаров, женщины с лицами, прикрытыми вуалью, улицы, дышащие обычаями местного народа, сохранившимися, кажется, со времён Куруша Великого – всё это делает Тегеран столицей восточного государства. Однако, те признаки национального величия, которые принадлежали временам былой славы Персии и видны в Персеполе даже в руинах, не наблюдаются в Тегеране. С исторической точки зрения Тегеран можно считать наследником древних почестей Пасаргад и Персеполя, а также преемником столичного ранга, принадлежащего несколько веков назад Ширазу и Исфахану. С возвеличиванием Тегерана, Мидия снова смогла вернуть себе былую славу, которую она потеряла во времена Куруша. Современная столица занимает территорию, принадлежащую некогда древнему городу Рагас (авестийское название Ragha, древнеперсидское – Raga), ныне Рей. В настоящее время Рей – это полуразрушенный пригород Тегерана. Но в древности Рагас делил с Экбатаной славу выдающегося города Персии.

Тегеран – это современный город, который был основан чуть менее семисот лет назад, примерно в то время, когда Рагха начала погружаться в забвение. Статус столицы он приобрёл только с 1788 года, когда к власти пришла нынешняя династия Каджаров. В начале тринадцатого века Тегеран был не интересен древним путешественникам. Например, Якут аль Хамави (1220 г.н.э.) говорит об этом месте как о «крепости, расположившейся в одном фарсах от Рея», добавляя, что люди жили здесь в жилищах, вырытых под землёй, они были непокорны любой власти и находились в состоянии постоянной войны (Yakut, p. 399). В течение следующих четырёх столетий это место широко разрослось, как пишут разные европейские путешественники, посетившие Тегеран в этот период. К концу восемнадцатого века, Ага Мохаммед Шах даровал ему лавры своей столицы после свержения династии Зендов, чью столицу Исфахан он подверг страшным разрушениям.

Внешний вид Тегерана во многом обязан покойному Шаху Наср ад-Дину, который после своего первого визита в Европу с неподдельным энтузиазмом посвятил себя развитию и украшению избранного им места своего правления. Старые стены по большей части были снесены, ров завален строительным мусором. Был построен совершенно новый вал, в миле от старого, что значительно расширило город. Эта стена протяжённостью более десяти миль, в неё встроена дюжина ворот, наиболее важные из которых увенчаны весело украшенными башнями из глазурованного кирпича, сверкающие плитки которых хорошо видны на большом расстоянии.

Тегеран лежит в довольно низкой песчаной равнине, за линией северных холмов которой расположился хребет Альборц, увенчанный великолепным гребнем Дамаванд, высотой 19 400 футов. К югу по направлению к Йазду простираются мили равнин. Зимой горы смиряют силу северных ветров, оберегая предгорья с их садами и фруктовыми деревьями, в тени которых приятно отдохнуть в летнюю жару.

Площади и проспекты

Описания Тегерана настолько многочисленны, что я могу ограничиться лишь основными чертами, не вдаваясь в подробности (Curzon, Persia, 1. 300-353). Если бы перед нами была карта-эскиз Тегерана, то можно было бы сразу увидеть, что границы города восьмиугольной формы (Curzon, Persia, 1. 305). Главная площадь города называется Meidan-i Top Khanah, Арсенальная площадь. Она представляет собой красивый четырехугольник, около 300 ярдов длиной и 150 шириной, вымощенный грубым булыжником.

Его большая сторона протянулась с востока на запад. Центральную часть этого обширного параллелограмма занимает большой бассейн с водой, огороженный со всех сторон железными перилами и старыми пушками. На восточной стороне площади стоит здание Императорского Банка Персии, белого цвета с арочными воротами, ведущими в красивый сад, где английские члены банка находят возможность в праздничные дни побаловать себя игрой в теннис. С северной стороны большой площади проходит основная дорога Khiaban-i 'Ala ad-Daulah, «Бульвар послов», вдоль которого построены резиденции иностранных представительств и несколько лучших домов города. На западной стороне площади находится арсенал (Top Khanah, «пушечный дом») с помещениями для солдат.

Над полудюжиной проспектов возвышаются арочные ворота, которые ведут от площади и привлекают взгляд своими красочными стеклянными плитками и причудливыми украшениями. Наиболее заметным из этих порталов является тот, который охраняет вход на Khiaban-i Almasiah, или «Бриллиантовый проспект», ведущий с юго-западного угла площади во дворец, над которым трепещет королевский флаг в дни пребывания шаха в Тегеране.

Покидая главную площадь через южные ворота, попадаешь в наиболее старую часть города, самую интересную для иностранных гостей, здесь расположилось много небольших скверов, древняя крепость, дворцы и базары. Первое, что притягивает в этом многообразии восточной старины – это небольшая площадь, Meidan-i Ark, «Квадратная цитадель», или Meidan-i Shah, «Расположение Шаха». Здесь, сбоку от большого пруда с прохладной водой, установлена огромная пушка, известная как Top-i Murvarid, «Жемчужная пушка». По некоторым сведениям, она изначально была украшена ниткой жемчуга. История этого артиллерийского орудия рассказывается местными жителями по-разному, приписывая пушке невероятные чудеса. Например, женщины, которые страдают бесплодием, приходят к этому месту, чтобы прикоснуться к медному жерлу этой громадины, чтобы излечиться от недуга. В тени пушки ищут убежище преступники, совершившие различные мелкие преступления, получая якобы возможность избежать наказания. Ещё говорят, что Жемчужная пушка наделяет просящего неимоверной физической силой.

Королевская резиденция и главные здания

Прямо за пушкой находится величественный арочный портал, Nakarah Khanah, «Музыкальная башня», или «Зал Королевской музыки», в углублениях которого восход и заход солнца сопровождаются таким же громким музыкальным аккомпанементом, как и в Урумии, и Исфахане.
Ещё не менее интересное сооружение расположилось к югу от площади – это старое укрепленное ограждение, занимающее почти четверть мили, известное как Ark, «Твердыня или цитадель», в чьих глиняных стенах расположился дворец шаха. Само собой разумеется, что вокруг раскинулась королевская резиденция, различные здания, дворы, павильоны, фонтаны и сады, в которых отдыхал шах и всё его приближение.
Сегодня во дворце находится музей с древними экспонатами, одна из достопримечательностей – гордость коллекции – меч Тамерлана и, пожалуй, не менее ценная кольчуга шаха Аббаса. Также заслуживает внимания коллекция королевских драгоценностей.

Среди сокровищ выделяется оригинальный глобус, необычайно красивый с художественной точки зрения, украшенный изумрудами, алмазами, бирюзой. В музее хранится знаменитый трон Павлина (Takht-i Та'us), который, как говорят, был привезён из индийского похода Надир-Шахом, захватившего Дели в результате похода против империи Великих Моголов в середине восемнадцатого века. Но, по утверждению лорда Курзона, это не оригинальный трон, он был сделан для Фатх Али Шаха, более чем на полвека позже правления Надир Шаха (see Curzon, Persia, 1. 317-322).

Главные базары города расположены также к югу от главной площади. Со стороны они похожи на строения, покрытые сводчатыми крышами, типичные для многих восточных городов. На базарах много обычных магазинов, киосков, запутанных проходов, дворов для караванов, но всё в более внушительном масштабе, чем где-либо в Персии. Базар представляет широкий выбор всевозможных товаров, здесь можно было купить всё, что только пожелает душа путешественника, но я тщетно искал один предмет, который очень хотел купить – это флаг с персидской эмблемой Льва и Солнца. Персы не относятся к своему флагу с большим патриотизмом, именно по этой причине его так трудно купить, поэтому мне пришлось сделать его на заказ. Однако выполнен он был прекрасно. Красочно нарисован, осуществлена работа даже с некоторой трепетностью, он и сейчас висит у меня в кабинете в память о путешествии по Персии.

Относительно других исторических зданий в более старой части города мало что можно рассказать интересного. Мечетям в Тегеране придают небольшое значение. Ни одна из них не может сравниться по святости с усыпальницей Шаха Абдул Азима рядом с разрушенным пригородом Рей. В городе возвышаются несколько медресе или религиозных колледжей, есть правительственные учебные заведения, финансируемые за счёт средств короны. В них преподают не только местные учителя, но и приглашённые из Европы. Колледжи предоставляют бесплатное обучение, одежду и питание. Многие молодые персы идут в школы, созданные в иностранных миссиях, более ста учатся в американской школе для мальчиков (see Sixty-seventh Annual Report of the Board of Foreign Missions of the Presbyterian Church in the U. S. A. p. 238, New York, 1904).

Возвращаясь из старой части города к юго-восточному входу главной площади, проходишь мимо большого здания индоевропейской телеграфной компании. Дорога из северо-западных ворот ведёт ещё к одной огороженной самой большой площади, но не самой значимой в Тегеране. Это большая территория, более четверти мили в длину и почти столько же в ширину под называнием Meidan-i Mashk, «Учебная площадь». Этот обширный участок является одной из крупнейших закрытых площадок (вторая по величине площадь в мире после пекинской) для маневрирования, здесь войска шаха проходят свои военные упражнения, обучение западноевропейской тактике. Но это огромное Марсово поле сравнительно мало используется по назначению, оно больше служит замечательной игровой площадкой для детей, на ней отдыхают бродячие животные, иногда лежат тела умерших мулов и ждут, пока их не съедят собаки.

Американская миссия

Самая северная часть Тегерана в основном европейская, здесь расположилась американская пресвитерианская миссия, с дюжиной или более работников евангелистского, медицинского и просветительского направления. От миссии легко дойти до английского отеля. Это небольшое здание, где обычно останавливаются иностранцы, когда приезжают в Тегеран. От него недалеко до главной магистрали, и до проспекта послов, вдоль которого расположились различные дипломатические резиденции.

Представительство Соединенных Штатов занимает привлекательный участок земли, который арендовало на ближайшие 20 лет. Дипломатическая американская миссия была основана в 1883 году. Входя на его территорию, я вспоминаю трепет, который испытал при виде звёзд на своём национальном флаге, почтенно приветствуя его снятием шляпы. Министру иностранных дел, мистеру Джону Тайлеру, проживающему в Тегеране более тридцати лет, я обязан знакомству с министром иностранных дел Персии, которому мы нанесли визит вежливости. Его дети пошли по стопам родителя и стали министрами при персидском дворе в Берлине и Санкт-Петербурге.

Министр Персии обладал безупречным поведением и изяществом манер, что говорило о его прекрасном воспитании и образовании. Общаясь с ним, я понял, что передо мной стоит джентльмен во всех отношениях. Говорил он тепло без всякой угнетающей формальности. Ему были интересны мои впечатления от путешествия по Персии, особенно важным ему был вопрос о скале Бехистун. Он попросил меня произнести некоторые из древних персидских слов из надписи Дария для того, чтобы сравнить их с современной персидской формой. Мы беседовали также о платформе Персеполя, великолепное изображение которого, полностью заполнило одну из стен комнаты, в которой мы находились. Разговор протекал за чашкой горячего чая с традиционными восточными сладостями. На прощание мы выкурили по прекрасной сигаре и завершили визит.

Меня больше всего интересовало положение современных зороастрийцев в Тегеране и следы Заратуштры в пригороде. Все мои стремления были направлены именно в изучение этого вопроса, поэтому меня обрадовала встреча с Ардеширом Эдулджи – представителем парсов Бомбея в Тегеране. Мы говорили с ним о зороастрийцах, живущих по всей Персии, он рассказал, что количество зороастрийцев увеличивается незначительно и поделился своей статистикой:

В Йазде и его окрестностях зороастрийцев насчитывается около 8000 и 8500 человек,
в Кермане примерно 2400,
в Тегеране – 324,
в Кашане – 45,
в Ширазе – 42,
в Куме – 8,
в Исфахане – 6,
в Султанабаде – 4,
Общее количество зороастрийцев в Персии около 11 000 человек.

Положение зороастрийцев Тегерана, в целом, лучше, чем в любом другом городе Персии, у них более либеральные условия, которые преобладают в столице. Наиболее заметным членом сообщества является богатый банкир, Арбаб Джамшид Бахман, чьё богатство оценивается в сотнях тысяч туман. Эти монеты в настоящее время признаны при дворе. При каких-либо трудностях зороастрийцы Тегерана обращаются непосредственно к шаху, такая возможность близкого общения значительно расширяет возможности верующих в столице.
Добропорядочность и принципиальность банкира вызывает уважение в глазах мусульман, которые, естественно, презирают его как "неверного". Но его положение настолько велико, что местные жители безоговорочно доверяют этому человеку, признавая его честность, храня в его банке свои сбережения, и не обращаясь по финансовым вопросам, ни к какому другому банкиру. Такое поведение населения продиктовано не только честью и достоинством (персонификация Арштат в Авесте) Арбаб Джамшида Бахмана, но и уважением к далёкой религии предков, сущность которой – «добрые мысли, добрые слова, добрые дела».

Арбаб Джамшид позвонил вскоре после моего приезда и пригласил меня посетить его дом и прекрасный сад. Возможностью посетить дом этого уважаемого человека я воспользовался дважды. Сад, примыкающий к его дому, разбит в характерной персидской манере с плодовыми деревьями, цветущими кустарниками, беседками, тропинками и фонтаном. В дополнение ко всему в саду расположилась маленькая часовня, Izashnah-Gah, в которой священником иногда проводятся обряды зороастрийской веры.

Вместе с Арбаб Джамшидом мы прекрасно провели вечер отдыха, удобно устроившись под фруктовыми деревьями, болтая на общие темы, поедая сладости и финики, которые были присланы зороастрийцамиз Йазда, и пили вкусный горячий чай, отказавшись от курения. Деловые помещения банковского учреждения Арбаба были частью его собственной резиденции, здесь же были выделены комнаты для проживания клерков и помощников, которые помогали в ведении банковских дел. Некоторое представление о численности этой группы работников могут быть получены из фотографии, приведённой выше. Арбаб Джамшид сидит во втором ряду, справа от середины, с накинутым шарфом на плечах, два младших сына, сидят на корточках впереди него возле фонтана.

Тегеранские зороастрийцы проявляют большой интерес к образованию. На представленной фотографии можно увидеть мальчиков, учеников школы с учителем Кайомарсом Вафадар на переднем плане и несколькими помощниками Арбаба Джамшида, которые стоят рядом с учениками.

Как одиноко сидит город,
Некогда многолюдный!
Он стал, как вдова;
Великий между народами.
Плач Иеремии, 1.1

Некоторые иранские Иеремии вполне могут найти повод для скорби, глядя на огромные руины в шести милях к юго-востоку от Тегерана. Это развалины древнего города Рага, или Рагас, столицы древней Мидии и один из древнейших центров цивилизации в Персии. Рага – это священная колыбель зороастризма, освящённая однодневным пребыванием Ангела Рафаэля, превознесённая принцами и низвергнутая завоевателями. Это город, который был великим среди народов сейчас только масса разрушающихся стен, курганов, впадин и водотоков, с небольшими следами былой жизни среди праха веков. На карте это место обозначено как руины Рей, или Рхей (произносится как английское ray), ибо Рей является современной формой Ragha, Rhagse, или Rages.
Охотники за сокровищами ищут старинные монеты и глиняную посуду среди пустынных курганов.

мечеть Шаха Абдул Азима

Местные жители разрушают стены в поисках строительных материалов, кирпичей для Тегерана. В нескольких местах здесь восстановили древний акведук и водоёмы, преобразовав таким образом кучу песка в культивируемые участки земли, но в остальном повсюду царит запустение. Современным персам Рей известен главным образом как место, которое расположено рядом с храмом Шаха Абдул Азима, который посещается ежегодно тысячами паломников и в пределах границ которого был убит в 1896 году Шах Наср ад-Дин. Среди развалин Рея есть известный источник, Chashmah-i Ali, «Фонтан Али», названный так в честь двоюродного брата и зятя Мухаммеда и потому считаемый священным.

На холме в северо-восточном направлении от Рея стоит зороастрийская башня молчания, куда габары приносят своих усопших. Среди руин города есть некоторые, которые имеют особый интерес, и поэтому я опишу их подробно. Одно из главных отличий Рея в настоящее время заключается в том, что он образует конечный пункт единственной железной дороги всей Персии. Небольшая линия пути в шесть миль проходит от Тегерана до мечети Шаха Абдул Азима. Регулярности и пунктуальности движения поезда уделяется немного внимания. Местные жители называют состав из нескольких вагонов «mawsheen», переделав на персидский манер французское слово «machine».

Всё-таки готовясь посетить этот древний город, как показывает опыт, лучше положиться на хороших лошадей. Это проверенное и надёжное средство передвижения, тем более что расстояние от Тегерана до Рея можно галопом покрыть всего за час. Дорога, проложенная караванами от столицы, не представляет для путешественника никакого интереса. Настоящее наслаждение принесла утренняя чашка чая в кругу друзей, которую приятно было пить под стенами разрушенной цитадели, рядом с огромным курганом.
Дата основания Раги, или Рея, теряется в забвении, хотя традиция относит его к временам первого царя Персии, Хошангу, правившему в четвёртом тысячелетии до Рождества Христова (see Barbier de Meynard, Dict. geog. p. 273, n. 1).

Например, в Библии, Рага описывается цветущим городом восьмого и седьмого веков до Христианской эры. В книгах Товита и Юдифи упоминают его как важного современника Ниневии и Экбатаны. Необыкновенная история о посещении ангелом Рафаэлем города Рага знакома всем, кто знает апокрифы (see Tobit 1. 14; 4. 1, 20; 5. 5; 6. 12; 9. 2; see also Lohr, in Kautzsch, Die Apokryphen des Alten Testaments, Freiburg, 1898; see old Latin version, Itala, in the Hebrew, and in the Aramaic; cf. Neubauer Book of Tobit, introduction, pp. 36, 55, 78, Oxford, 1878). Помимо книги Товита 6. 9, название города Рага упоминается наряду с Экбатанами в двух текстах: в старинной рукописи Ватикана В и Синайской рукописи К.

Авеста дважды связывает Рагху с именем Заратуштры, пехлевийские тексты делают то же самое, традиционно о Рее говорится как о родине зороастризма (see my Zoroaster, pp. 202-205). В древнеперсидских письменах расказывается о районе и городе Рага. Греческие и римские классики упоминают его в связи с Александром Македонским и его преемниками. Более поздние персидские и арабские источники многое говорят о важной значимости этого города, одним из оснований для прославления Рага является тот факт, что Харун аль-Рашид родился в Рее в 763 году.

По летописным источникам можно проследить историю Рага вплоть до пятнадцатого века, когда он окончательно пришёл в упадок. Клавиджо, испанский посол при дворе Тамерлана в 1404 году, описывает город величественным, но уже всего в руинах (see Clavijo, Narrative of an Embossy, Hakluyt Society, 26. 99; cf. also Curzon, Persia, 1. 349). Роулинсон предполагает, что древняя Рага когда-то располагалась на месте руин сегодняшнего Верамина, но я с его версией не согласен (see Spiegel Memorial Volume, Jivanji Jamshedji Modi).

Заметки о Рее арабских путешественников

Интересно описание Рея, его ворот и рынков оставленное арабским географом Истахри в десятом веке. Он говорит:
«Рей является крупнейшим из всех городов в окрестностях; он расположен на пути, который пролегает от Арака на востоке, и нет города более густонаселенного, процветающего или большего, чем он во всём Исламе, кроме Нишапура. В Нишапуре есть большая площадь, прекрасные архитектурные здания, дворец, и другие достопримечательности, но Рей превосходит его. Его длина (как и Нишапура) – фарсаха полтора, здания его глиняные, хотя также используется штукатурка и кирпич. В городе есть несколько знаменитых ворот, среди них Gate of Tak, которые ведут к Джабалу и Араку; ворота Balisan, приводят к Казвину; ворота Kuhkin – к Табаристану; ворота Hasham – к Кумису и Хорасану; и ворота Sin – к Куму.

Главные рыночные площади, или базары – это Ruzat, Balisan, Dahak-i Nu, Nasarabad, Sarbanan, and the Bab-i Jabal, Bab-i Hasham, and Bab-i Sin. Самый главный из них - Ruzat, здесь проходит основная торговля, недалеко расположился большой караван-сарай и жилые дома. В одном квартале от этого базара находится крепость, в середине которой возвышается мечеть. Большая часть города находится в руинах, дворец внутри крепостного вала (Barbier de Meynard, Dict, geog. p. 277).

Вода из колодцев течёт по водоотводам (kanats) в разные уголки города. Есть два ручья с питьевой водой, один называется Сурахани, он протекает по базару Ruzat; другой называется Джилани (или Гилани), протекающий по площади Sarbanan – они обеспечивают город питьевой водой, но так как каналов (kanats) много, то люди расположили свои жилища вдоль них, используя воду в хозяйственных целях. Монеты, которые в настоящее время в обиходе – это dirham и dinar. По внешнему виду и утончённым манерам местные люди напоминают жителей Арак и, в основном, занимаются торговлей и ремеслом (Istakhri, ed. De Goeje, 1. 207; Istakhri, De Goeje, 1. 202)».

Описание Рея дал Ибн Хаукаль, чья работа (около 975) основана на записях Истахри:

«Самый значительный из упомянутых нами городов – Рей. После Багдада в восточных регионах больше нет ни одного города более процветающего. В городе много ворот прекрасной работы; одни из них называются Darwazah Natan, открывающие вид на горные просторы в окрестностях города под названием Kohistan of Arak; другие ведут к Казвину; третьи, называемые Darvazah Gerhak, открывают дорогу в направлении Кума. В этом городе много замечательных улиц и кварталов, таких как Rudah, Kalisan, Dahak Nu, Nasarabad, Sarbanan; Bab al-Jabal, или the Mountain Gate; Dar-i Hasham, или Hasham's Gate; Dar-i Ahanin, или the Iron Gate; и железные ворота под названием Dar-i Athab.

Надо сказать, что иудейский квартал – самый густонаселенный и процветающий из всех. В городе много базаров, караван-сараев и магазинчиков, в пригороде есть мечеть.
Цитадель в хорошем состоянии, однако, стена вокруг города приходит в упадок и почти развалилась. Здесь есть как речная вода, так и вода, принесённая каналами или траншеями; один из таких каналов называется Kariz Shahi, или Королевский акведук. Он проходит мимо Сарбанана. Ещё один акведук под названием Гилани, также проходит через Сарбанан. По большей части жители пьют воду из этих акведуков. Есть много каналов, вода которых направлена на обработку земли. Местные жители занимаются земледелием, торговлей золотом и мечами. Жители этого места гостеприимны и вежливы. Здесь производят тонкое белье из хлопка, которое отправляется во все уголки мира» (Ibn Haukal, Oriental Geography, tr. Ouseley, pp. 176-177).

Северная стена, о которой я упоминал, является наиболее хорошо сохранившейся частью всей окружной стены, перед ней возвышается древняя цитадель. Местные жители называют её Kalah-i Rei, замок Рей. Об этом укреплении пишет Якут аль Хамави, называя его Rei-bandi, «Бастион Рея» (277). Якут неверно переводит с арабского Джафара ар-Рази, называя Бастион Рея именем Зобейдан (Yakut, p. 517). По данным Якута, который использует материал своих предшественников в своей большой статье о Рее, цитадель была расположена за пределами города, «в пригороде под названием Мохаммадиах» (see Yakut “Rei and Mohammadiah” in Barbier de Meynard, Dict. geog. de la Perse, pp. 273-280, 516-518). Его стены и ров, добавляет Якут, были возведены аль-Махди в 775 г.н.э., знаменитая мечеть также была построена этим же правителем (Yakut, pp. 277, 517). Описание Якута пригорода, цитадели и самого города придают уверенность современным исследователям в точном местонахождении древней Реи, оставившей потомкам только многочисленные руины.

Описание Реи Керром Потером

Лучшее описание этих развалин, по моему мнению, было дано англичанином Кер Портером почти век назад. Его рассказ сопровождался хорошим наброском плана, который останется авторитетным до тех пор, пока тщательные археологические исследования не укажут изменения, произошедшие со дня основания города Рей до настоящего времени. Основательный урон остаткам древнего города нанесли раскопки местных жителей и строительство железной дороги. Можно надеяться, что какой-нибудь будущий студент или путешественник, или исследователь, как г-н М. де Морган, может провести ряд тщательных исследований в Рее, потому что эта область является многообещающей.
Описание Кер Потера настолько превосходно, а его книга настолько мало доступна в наше время, что я считаю, что стоит воспроизвести основной абзац здесь, включая его отличную карту Рея, которая может быть полезна в поиске ворот, упомянутых арабскими географами (Ker Porter, Travels in Persia, 1. 358-360):

«Руины лежат примерно в пяти милях к юго-востоку от Тегерана, у подножия изогнутых гор, они протянулись в этом направлении через равнину по косой линии на юго-запад. Поверхность Земли, по всему этому тракту, отмечена впадинами, насыпями, рассыпающимися башнями, гробницами и колодцами. Структура всего существующего в основном из обожжённого и высушенного на солнце материала, который, кажется, бросает вызов последнему безразличному прикосновению времени. Очень крепкая цитадель, по-видимому, занимала высокий и скалистый мыс, который возвышается над другими огромными природными опорами, расположившимися в расщелинах гор (Кер Потер показал их на плане города; об этой цитадели пишет Якут аль Хамави).
Вдоль перпендикуляра по бокам этой высоты мы легко обнаружили фундаменты её боевых укреплений.

Прямо от его основания хорошо прослеживается линия массового укрепления, достигающая юга, по-видимому, защищающая город (очертания северной стены лучше всего сохранились). Восточный фасад города, оканчивается огромным квадратным бастионом, обрамлённым башнями, образующими крепость (на карте это фигура АССD). Затем стена изгибается вокруг в виде ломаной дуги к северо-западу, пока не встречается с ещё одной огромной квадратной башней, окружённой шестью круглыми башнями (На плане это ломаная линия, идущая вверх на северо-запад, мимо деревни Шах Абдул Азим и могилы имама Абдуллы). От этой башни начинается северная линия стены, ведущая к основанию мыса, образовывающая северную оборону города. Укреплённое пространство между тремя стенами принимает форму треугольника, его вершина [A] соприкасается с цитаделью-мысом, его основание [DD] тянется на юго-запад от одной большой квадратной башни к другой.

Эти стены всё ещё много футов в высоту, невероятной толщины, они дополнительно укреплены пропорциональными по размеру башнями, соединяющих стены, расположенные друг от друга на расстоянии полёта стрелы. Две огромные крепостные башни, о которых упоминалось выше [DD], оканчивающие юго-восточную и северо-западную точки треугольника, соединены со стенами. Идя вдоль внешней стороны самой длинной линии, которая тянется от одной квадратной башни к другой, мы находим третью башню в середине стены, она стоит на некотором расстоянии от стены (башня отмечена буквой D возле могилы имама Абдуллы в юго-западной части плана). Эта третья башня почти таких же размеров, как и другие, ещё она поддержана с флангов круглыми башнями. Возможно, между большим бастионом и главными воротами города, вход в который находился почти на прямой линии с цитаделью, через ров был перекинут мост.

Останки других укреплений находятся рядом с ним, как бы ещё больше защищая этот вход, открывающий юго-западную сторону равнины. Я не сомневаюсь, что эти три квадратные башни [DDD] охраняли три больших входа в город, северный, поддерживающий связь с Азербайджаном и Мазандараном; южный, открывающий дорогу в сторону Хорасана, и юго-западный, указывающий на Хамадан, древнюю Экбатану (С этими замечаниями о дорогах интересно сравнить заметки о городских воротах, сделанные мусульманскими писателями, чьи высказывания предшествовали Керу Портеру почти на тысячу лет). (Через последние ворота, возможно, заходил в город царь Дарий, когда бежал от Македонского).

У подножия Большого мыса, который венчает вершину укреплений и выступающий в пределы границ города, есть ещё один ряд укреплённых стен, огибающих значительное пространство, образуя цитадель [B], внутри которой, по всей вероятности, находились королевский дворец и государственные здания (К такому выводу Кер Портер приходит, основываясь на работе Якута [pp. 277, 517], в котором автор говорит, что Халиф проживал во время своего пребывания в Рее во дворце, возвышавшимся над большой мечетью Махди и дворцом наместника города. Оба эти здания, вместе с городской тюрьмой, находились во "внешнем городе", или пригороде Мухаммадии).

Наружная часть стены городского вала (массивные укрепления этой стены показаны изогнутой линией, идущей от цитадели А к башне F на плане), соединяющая высоту, на которой стоит первая большая цитадель, с другой скалистой стороной горы, где каждое пригодное для жилья место надёжно охраняется (наружные укрепления обозначены кругами, идущими от холма к башне F на плане). За крепостной стеной у подножия высокой скалы, за глубоким ущельем стоит башня, сложенная из кирпича, охраняя подход к городу с южной стороны (её положение обозначено на плане буквой G)».

Внушительные руины древних стен Реи

Некоторое представление о размерах и развёртке массивных укреплений стен можно почерпнуть из представленных фотографий. В нескольких местах развалины достигают высоты в пятьдесят футов, обнажая высушенные на солнце кирпичи, из которых они построены. Кирпичи хорошо сохранились до сих пор, своим видом они напомнили мне кирпичи, использовавшиеся в старом зороастрийском храме Огня близ Исфахана, хотя и несколько больших по размеру, некоторые экземпляры были 17 на 7 дюймов (44 на 18 см). В Тегеране мне сказали, что они известны как «габарские кирпичи». Это название подтверждало моё впечатление об их древности.

Внутри стен по пустынным улицам города разбросаны черепки глиняной посуды. Из нескольких частей я сложил простую жёлтую банку. Она была похожа на изделия, которые находят на склоне холма Аташ-гях близ Исфахана и, вероятно, датируется тем же периодом. Также мне попались несколько образцов керамического искусства, которые восхитительно блестели на солнце, я поспешил добавить их к моему собранию старины. Местные жители знают цену этим сокровищам, они собирают их здесь и продают на базарах. В некоторых уголках Реи раскопаны новые колодцы или восстановлены старые каналы, которые всё ещё несут воды жизни к сохранившимся деревьям внутри города.

В границах древнего города, недалеко от цитадели возвышается кирпичная башня, которую местные жители называют «Древней» (kadim), но её исторический возраст вряд ли можно датировать даже тысячью годами. Положение этой башни (которое обозначено буквой Е в плане Кер Портера) можно увидеть на фотографии. Некоторые исследователи предположили, что это место захоронения пятнадцатого века внука Тамерлана, Халиль-Султана и его возлюбленной супруги Шад аль-Малик, «радость царя». Другие причисляют основание башни одиннадцатому веку и видят в ней мавзолей Тогрул-бека, умершего в 1063 году. Я пока не готов судить, какая из версий может быть ближе к истине (see Benjamin, Persia, 1. 59; Curzon, Persia, 1. 350). Могу только сказать, что эту башню не упоминает ни Истахри, ни Ибн Хаукаль, ни Якут аль Хамави.

Эта башня по форме цилиндрическая, поверхность украшена узорчатыми поясами из кирпича и рисунком, напоминающим соты. Она расположилась примерно в семидесяти шагах от городской стены Реи. Диаметр её составляет сорок футов, внутри полая, открытая сверху. Несколько лет назад об этом строении писал пресвитерианский миссионер из Соединенных Штатов, преподобный доктор Дж. Перкинс, в неопубликованном письме американскому Восточному обществу.

Просматривая свой дневник, перечитал строки: «Посещение Тегерана – столицы Персии», дата 02 декабря 1845. Строки рукописи кратко описывали башню и заканчивались следующим выводом: «Ещё одна особенность, которую я заметил, заключается в том, что раствор в промежутках между кладкой кирпича покрыт любопытным рисунком, напоминающим пчелиные соты, что придаёт некоторую изысканную утончённость старинному строению». Надо сказать, что подобный рисунок на штукатурке часто встречается в мусульманской архитектуре Мерва, Бухары и Самарканда.

Войти в башню можно через высокий арочный проём, украшенный квадратным порталом, как видно на фотографии, которая была сделана до реставрации. Вершина башни была разрушена, поэтому Куфическая надпись, которая, по словам Кер Портера, окружала её, исчезла, и никаких попыток восстановить письмена при постройке нового карниза не предпринимались. Зато вокруг были высажены многочисленные плодовые деревья, разросшиеся в прекрасный сад, овевающий прохладой. Тонкие, прямые и стройные линии деревьев восхитительно гармонируют с перпендикулярными очертаниями всего строения.

На башню стоит совершить восхождение повыше, с неё открывается один из лучших видов на весь древний город Рей. Далеко на севере виден высокий гребень горы Дамаванд. На переднем плане просматривается контур северной стены, и весь город легко обозревается с самой крайней восточной точки до западной. Когда смотришь на холмы, расположенные на северо-востоке, то можно заметить возвышающуюся Дахму габаров, или Башню молчания, она смотрится белым пятнышком на скалистом фоне.

Далеко на юго-восток протянулись на равнине друг за другом ряд земляных курганов и возвышенностей на расстоянии нескольких фарсахов друг от друга. Эти холмы иногда называют «сигнальными вышками» для паломников из Кербелы. Чуть ближе к южной стороне равнины среди зелёных деревьев расположилась деревушка Шаха Абдул Азима, западная линия Рей ограничивается железной дорогой, которая приближается к святилищу. Во время отдыха и завтрака у ворот, что образуют вход в сад, окружающий башню, мы смогли пообщаться с местными жителями, задав им несколько вопросов о Зороастре или, как говорят персы о Зардуште.

Знакомы ли они с этим именем и религией, которую он подарил людям? В ответ на то, кто же был пророком габаров, нам ответили: «Пророком Огнепоклонников был Ibrahim», то есть Абрахам, Авраам. Было интересно это услышать даже не от одного человека, поскольку мусульмане часто ассоциируют Зороастра с Авраамом (See my Zoroaster, p. 157; cf. also Hyde, Historia Religionis Veterum Persarum, pp. 28-31, Oxford, 1700).

Несколько позже мы повстречали юного муллу с загорелым лицом, одетого в белые одежды с тюрбаном на голове. На наш вопрос он, практически не задумываясь, ответил: «Зардушт был пророком габаров и жил более шести тысяч лет назад; чтобы узнать о нём более подробно, нужно почитать Книгу габаров» (Мусульмане всегда делают упор на любую религию, которая имеет книги, даже если они презирают верующих как неверных).

Уничтоженная скульптура Сасанидов

Хотя было достаточно времени для особого посещения храма Шаха Абдул Азима, я решил посвятить его продолжению осмотра древних руин. Возвращаясь к верхней части города Реи, я вдруг увидел интересную скульптуру, вырезанную из камня. Она расположилась на скале к востоку от древней цитадели, размером чуть меньше десяти футов на двадцать. У этого барельефа наверняка есть своя история создания, поскольку этот кусочек скалы можно считать палимпсестом, старая резьба явно уступила место новому изображению, высеченному в первой половине девятнадцатого века и существующему поныне. Современная скульптура рассказывает об охоте Фатх Али Шаха на льва, её ценность очень небольшая, если вообще это произведение искусства имеет какую-либо историческую ценность.

Фатх Али Шах

Старая скульптура, которую монарх приказал уничтожить, чтобы освободить место для собственного изображения, была действительно исторической и датировалась Сасанидскими временами. К счастью, её зарисовали Морье (1809г.), В. Прис (1811г.), и сэр Уильям Оуселей (1811-1812гг.). Старинный барельеф также описал Кер Потер (1818г.), так что его изображение не потеряно полностью для истории (see sir W. Ouseley, Travels, 3. plate 65; compare also Morier, Second Journey, 2. 190, London, 1818; W. Price, Journal of the British Embassy to Persia, p. 37, 2d ed., London, 1832; Ker Porter, Travels, 1. 363; and see Curzon, Persia, 1. 351-352).

Скульптура представляла собой конного воина, несущегося на полной скорости с копьем в руке против противника, голова которого была грубо прочерчена на камне. Фигура с копьём, несомненно, изображение сасанидского царя. Головной убор типичен для эпохи Сасанидов. Кер Портер считал, что на барельефе показан Ардашир, основатель династии. Картина представляла, по его мнению, битву против парфян. Сэр Уильям Оуселей, наоборот, склонен приписывать изображение сыну Ардашира – Шахпуру, но оба учёных сходятся во мнении, что вся скульптура так и не была закончена. В настоящее время мы можем только сожалеть о том, что уже невозможно решить такую проблему, сожалеть о разрушительном рвении Фатх Али Шаха, который лишил нас памятника древности.

Скульптурная деятельность Фатх Али Шаха не ограничилась тем, чтобы сделать палимпсест барельефа. Он оставил нам другой памятник архитектуры, это резьба, которая высечена на огромной панели, специально для этого подготовленной. Вертикальная поверхность вулканической породы нависает над праведными водами (Чашма-и Али или Весна Али), часто посещаемые паломниками. На ней изображён длиннобородый монарх, восседающий на троне, окружённый своими сыновьями и визирями. Таким же он показан в росписи на стенах картинной галереи Нагаристан в Тегеране (see Curzon, Persia, 1. 338).

Дахма возле Реи

Объезжая на некотором расстоянии вокруг стен города Рей по отрогам гор, которые расположились возле руин с восточной и северо-восточной стороны, я поднялся на бесплодный холм, на вершине которого стояла старая зороастрийская башня молчания. Эта башня показывает историческую связь древней Рагхи с зороастрийской религией. Дахма находится на одном из старейших известных мест, её расположение отвечает всем требованиям канона Видевдата: «дахма помещена на холме, вдали от человеческих жилищ, но доступна для животных и птиц, поедающих останки». Согласно этим правилам построена дахма в Аджмере в Индии. Круглая структура дахмы Рагхи напоминала парсийскую башню безмолвия в Бомбее, тридцати футов в высоту, покрытую цементом, который придаёт стене беловатый оттенок. Башня Рагхи была отремонтирована несколько лет назад, как и дахмы Йазда, средства на восстановление были предоставлены парсами Индии. В отличие от бомбейской башни, у неё нет дверей, потому что местные зороастрийцы боятся, что мусульмане могут осквернить это место. Тела поднимаются над стеной с помощью лестниц, верёвок или цепей.

Я поднялся выше на холм, туда, где мог рассмотреть интерьер башни. Pavis, или углубления для тел в виде прямоугольников, которые были расположены вокруг центра, создавая форму похожую на колесо. Таким способом тела обычно размещают в парсийских дахмах. Я не увидел bhandar, или центральную яму, в которой собирают кости после того, как плоть будет съедена птицами. Мне рассказали, что внутри дахмы было место, к которому вели несколько ступенек, и это могло быть astodan, или хранилище для костей. Всё строение показалось мне более примитивным и менее современным, чем бомбейские башни безмолвия. Я могу добавить, что нигде не было никаких доказательств sagri, или святилища, чтобы вечный огонь горел рядом с этим местом погребения.

Когда мы решили возвращаться в Тегеран, солнце начало прятаться за холмами, рисуя длинные тени горы Дамаванд, великой вершины Эльбурса, авестийской Хара Березаити, чьи снежные шапки, угрюмо нахмурившись, смотрели в небо, вздымаясь на высоту почти двадцати тысяч футов. Легенды рассказывают о том, что в давние времена могучая масса горы была гигантским монстром Зохаком, или Ажи Дахаком, которого заковали в тяжёлые цепи, чтобы не дать ему тиранить мир. Только через одиннадцать тысячелетий гора освободится от грозного пленника, когда проснётся ото сна герой Сама Кересаспа, убъёт Зохака и возвестит начало новой эры.
Показавшиеся на горизонте ворота Тегерана отвлекли мысли от древних легенд, старых руин и направили их в современное русло.

«К морскому берегу свой путь он может обратить,
К вечеру, если груз будет готов,
он поспешит сюда»
Э. Спенсер, Королева фей, 5. 12. 3.

Ворота Тегерана

Я провел неделю в Тегеране и особенно наслаждался встречами как запланированными, так и неожиданными. Я быстро разрешил поставленные перед самим собой задачи благодаря радушию и дружелюбию окружающих меня людей. Очень не хотелось покидать столицу Персии, но пришло время расставаться, чтобы успеть ещё посетить Центральную Азию. Официальные звонки были сделаны, необходимые документы от правительственных источников получены. Теперь, благодаря официальным бумагам, я мог свободно путешествовать по всему Закаспийскому краю и Туркестану. Я простился со своими друзьями; завершил незначительные приготовления к путешествию; впереди ещё предстояло прощание с Персией. Обойтись без задержек никогда невозможно, и, хотя карета, лошади и возница ждали у ворот, потребовалось бесконечное количество времени и суеты, прежде чем багаж был привязан к повозке и прозвучал призыв к началу движения по пути к Каспийскому морю, которое мы надеялись достичь на второй день – inshallah, «На всё воля Бога!».

Прошло не менее часа, прежде чем наш караван достиг первой почтовой станции, расположившейся за стенами города, недалеко от Казвинских ворот. Здесь произошла долгая заминка, чтобы ещё раз напомнить мне, что мы всё ещё в Персии. Каждый предмет багажа был снят с шаткого транспортного средства и скрупулёзно взвешен, максимальная точность необходима для желания взыскать предельный shahi за каждую унцию багажа и извлечь дополнительный бахшиш. Только после всей этой утомительной процедуры все пакеты снова были медленно возвращены на транспортное средство. Стоимость проезда и тариф за эту неудобную поездку небольших 240 миль в дребезжащей разваливающейся на ходу старой карете составила около 70 туманов (долларов). Сумма казалась непомерной, учитывая все дорожные неудобства, но мне обещали быстрое и безопасное прибытие (снова inshallah), мы тронулись в путь.

Дорога перед нами простиралась одна из лучших в Персии, потому что строилась русскими, и потому расстояние мерилось на ней вёрстами, а не фарсахами. Тёплое утреннее солнце обещало разогреть день до жары, дорога «обрадовать» облаками пыли. Не торопясь, мы продвигались по плоской равнине, впереди повеял прохладный ветерок от пробегающей вдоль нашего пути реки Карадж. Её стремительные потоки вырывались из глубокого горного ущелья. Бросая взгляд на окружающую местность, я вдруг вспомнил рассказ габаров Йазда о том, что именно берег Караджа описан в Авесте.

Река Карадж

Я сфотографировал этот пейзаж, чтобы прочно запечатлеть его в своей памяти. Грусть навевала только неуверенность в том, что я нахожусь в историческом месте, связанном с легендами Авесты, несмотря на то что зороастрийцы Йазда не имели и тени сомнения в предложенной идентификации. Не останавливаясь дольше, мы продолжили путь снова и проехали всю ночь. Бесконечная тряска, покачивание, бросание из стороны в сторону в нашем тесном автомобиле, который достался нам вместо свежей смены лошадей, продолжались до тех пор, пока мы с шумом не въехали в Казвин около восьми утра следующего дня. Наш путь продлился почти двадцать часов.

Казвин

Казвин один из важнейших городов Северной Персии, он был достаточно хорошо известен в Англии благодаря Милтону, который упомянул сей град в своём «Потерянном рае» (See Milton, Paradise Lost, 10. 435). Древняя история города говорят, началась в четвёртом веке нашей эры, в правление Сасанидского царя Шапура II. Четыре столетия позже Гарун аль-Рашид оказал Казвину свои щедрые знаки благосклонности. В начале тринадцатого века Якут аль Хамави в своей Арабской географии посвящает несколько страниц описанию города. В шестнадцатом веке он впервые стал имперским городом, так как шах Тахмасп I сделал его своей избранной резиденцией. Но Исфахан и Тегеран в свою очередь вытеснили его как столицу страны, так что у Казвина больше нет статуса первого города страны. Хотя по количеству его жителей, составляющим по разным оценкам от 50 000 до 100 000 человек, в настоящее время это не маленький городок.

Караван-сарай в Казвине

Казвин производит приятное впечатление, его главный проспект тянется через весь город к губернаторскому дворцу, оттенённому по обе стороны высокими деревьями. Главное здание mahman-khanah, расположилось на другом конце этого проспекта, оно лучшее в своём роде во всей Персии. В нём просторные комфортные комнаты для проживания путешественников и огромные помещения для многочисленных почтовых лошадей. Но не было в этом караван-сарае достаточной притягательности, чтобы побудить незнакомца продлить своё пребывание больше, чем необходимо. Ряды одноэтажных базаров на главных улицах показали мне, что я достаточно процветающий человек. В одном из полуевропейских магазинов я пополнил свой запас предметов первой необходимости, список которых хорошо изучил после долгого путешествия по Персии.
Выбирая товары, я потратил всё своё свободное время, пора было продолжить путешествие к Каспию, хотя мне хотелось бы посетить мечеть, которая была построена Гаруном аль-Рашидом (See Yakut, p. 443). Во время пребывания в Казвине я не знал, что далёкие холмы, которые поднимались за городом, когда-то были оплотом Шейха аль-Джабаля, Sheikh al-Jabal, «Горного старика», возглавлявшего ассасинскую секту убийц в двенадцатом веке. Уверен, что я должен был побывать на этих холмах или хотя бы подъехать к ним поближе и более пристально рассмотреть очертания знаменитых возвышенностей, где скрывались в древности кровожадные преступники, о которых сохранились страшные легенды до наших дней. Со временем слово «ассасины» европейцы сделали синонимом убийц.

От Казвина до Энзели

Следующая часть пути была посвящена поиску лучшей позы для сна в неудобном транспорте, я добился своего и крепко уснул, открыв глаза только на перевале Харзан, наслаждаясь величественным горным пейзажем. Эта дорога, вьющаяся сквозь снежные вершины, пересекает хребет Альборз на высоте более семи тысяч футов над Каспием. Зимой это одно из самых мрачных и пустынных мест во всей Персии. Тропа смерти, на которой многие вьючные животные падают замертво. Спуск в деревню Пейханар был медленным и извилистым. Деревня расположилась на границе Мазендерана, обители Mazainya Daevas, «демонов Мазандарана» описанных в Авесте. Мне казалось, что некоторые из жителей Пейханара выглядели как истинные divs, бесы, описанные Фирдоуси в Шахнаме.

Рано утром второго дня мы пересекли Сафид-Рудь, буквально «Белую реку», которую, как я полагаю, можно назвать рекой Даити Заратуштры. Глядя на мерцание вод в свете лучей восходящего солнца, я подумал о том, сохранила ли река память о прославлении пророка или о жертве, принесённой на её берегу покровителем Заратуштры царём Виштаспой (see my Zoroaster, pp. 40, 42, 45, 49, 52, 196, 197, 211, 221)?
В девять часов мы были в Реште, довольно процветающим, но в городе с населением, возможно, около 100 000 жителей, не было ничего интересного, ни с культурной стороны, ни с истроческой (see Sixty-seventh Annual Report of the Board of Foreign Missions of the Presbyterian Church in the U.S.A. p. 231, New York, 1904). Я решил не останавливался здесь более чем на два часа для того, чтобы нанять другой транспорт, чтобы съездить с Сафаром в Пири базар – место, где можно нанять лодку до главного порта в Анджали. Пири базар оказался грязной дырой, местом, где почти невозможно избежать конфликта с бесстыдными лодочниками, обладающими, кажется, всеми пороками обмана и мошенничества, которые можно себе только представить.

Сделка с ними обычно является мирным договором после продолжительной войны, в которой иностранец оказывается в самом худшем, униженном положении. Все наши сумки и пакеты были, наконец, помещены где-то в носу и корме лодки, после того как был оплачен дополнительный бахшиш, чтобы обеспечить более бережное обращение с имуществом. Мы пустились через лагуны и протоки, проплыв несколько часов до пересадки в Энзели. Здесь я провёл две ночи, ожидая отплытия парохода «Константин» линии Кавкас-Меркур. Я наслаждался компанией британского консула из Исфахана, господином Дж. Р. Прис, который направлялся в Англию после долгого пребывания в Персии. Чтобы добраться до парохода, стоявшего в нескольких милях от берега, нужно было сесть на более легкую шаланду, огромную по размерам, напоминающей ту, на которой я пересёк Персидский залив, такую же неуклюжую и не способную на морские путешествия.

Энзели на берегу Каспия. Сейчас

Выйти из залива к кораблю было гораздо опаснее, чем идти тропами в горах Персии, полных ночных разбойников. Могучие волны Каспия подхватили нашу лодку и, казалось, хотели разбить её о берег, унося то в глубину, то снова возвращая к месту отплытия. Какая ирония судьбы погибнуть на этом утлом судёнышке в забытой Богом бухте после смертельно опасного восхождения на Бехистун, после преодоления немалых трудностей в пути, приближающихся к своему окончательному завершению. Но вопреки всем страхам всё закончилось хорошо. На борту «Константин» меня ждала уютная каюта и отличная компания: австрийский министр и его жена были среди пассажиров, следующих из Тегерана в Европу. Морское путешествие протекало довольно приятно.

Персия постепенно исчезала из виду. На следующий день пароход зашёл в Астару, где я попрощался с моим верным Сафаром. Человеком, который так хорошо служил мне в путешествии по Персии, и которого я бы с радостью, если это было бы возможно, взял с собой в Среднюю Азию. Я был уверен, что ему тоже нелегко было прощаться. Но настало время, и его лодка оттолкнулась от борта парохода, направившись по направлению к берегу, где виднелась гора Ардебиль, на которой Заратуштра когда-то проповедовал закон жизни, высоко подняв свою голову, покрытую уже не белоснежной митрой, а зелёным тюрбаном. Такая смена цвета может стать символом поворота истории от религии Заратуштры к пророку ислама. Но, возможно, зелёный цвет, как зелёные листья дерева, которые могут взрасти на гробнице Куруша в Пасаргадах, символизируют тот факт, что флуоресценция в Персии всё ещё возможна, когда время национального величия вновь вернётся.

Колёса парохода начали вращаться, я ещё раз помахал Сафару и долго прощался с Землей Солнца. Мы мчались к берегам Баку, откуда я должен продолжить своё путешествие в Центральную Азию, описание которого приведу в другой книге, дополненной историческими рассказами о Сузах и Восточной Персии, которые, я надеюсь посетить в ближайшем будущем.

В этот список включены только наиболее часто упоминаемые работы. Подробная информация о других книгах и документах приводится в сносках.

Adams, Isaac. Persia by a Persian. (Grand Rapids, Michigan), 1900.
Barbaro, Josafa. Travels to Tana and Persia by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini, tr. William Thomas. London, 1873. (Hakluyt Society publications, vol. 49)
Barbier de Meynard. See Mas'udi and Yakut.
Bartholomae, Christian, Altiranisches Worterbuch. Strassburg, 1905. [Air. Wb.]
Bell, John. Travels in Asia. In Pinkerton, General Collection of Voyages and Travels, 7. 273-516, London, 1811.
Benjamin, S. G. W. Persia and the Persians. Boston, (1886).
Bharucha, Sheriarji Dadabhai. A Brief Sketch of the Zoroastrian Religion and Customs. Bombay, 1893.
Bishop, Mrs. (Isabella L. Bird). Joirrneys in Persia and Kurdistan. 2 vols. New York, 1891.
Browne, Edward G. A Year Amongst the Persians. London, 1893.
Browne, Edward G. A Literary History of Persia from the Earliest Times until Firdawsi. New York, 1902.
Brugsch, Heinrich. Im Lande der Sonne: Wanderungen in Persien. 2d ed. Berlin, 1886.
Chardin, Sir John. Voyages en Perse et autres lieux de 1' Orient. 4 vols. Amsterdam, 1735.
Clavijo, Ruy Gonzalez de. Narrative of the Embassy to the Court of Timour at Samarcand A.D. 1403-6, tr. C. R. Markham. London, 1859. (Hakluyt Society publications, vol. 26.)
Contarini, Ambrogio. Travels to Tana and Persia by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini, tr. William Thomas. London, 1873. (Hakluyt Society publications, vol. 49.)
Ctesias. The Fragments of the Persika of Ktesias, ed. John Gilmore. London, 1888.
Curzon, George N. Persia and the Persian Question. 2 vols. London, 1892.
Darmesteter, James. Le Zend-Avesta, traduction nouvelle. 3 vols. Paris, 1892-3. (Annales du Muse'e Guimet, vols. 21, 22, 24.) [Le ZA.]
De Goeje, M. J. Bibliotheca Geographorum Arabicorum. 8 vols. Leiden, 1870-94.
della Valle, Pietro. Viaggi di Pietro della Valle il Pellegrino. 2 vols. Brighton, 1843.
della Valle, Pietro. Extracts from the Travels of Pietro della Valle in Persia. In Pinkerton, General Collection of Voyages and Travels, 9. 1-137, London, 1811.
Dieulafoy, Marcel A. L'Art Antique de la Perse. 5 vols. Paris, 1884-5.
Ethe, Hermann. Neupersische Litteratur. In Grundriss der Iranischen Philologie, 2. 212-368, Strassburg, 1896-1904.
Firdausi. Firdusii Liber Regum qui inscribitur Shah Name, ed. J. A. Vullers (et S. Landauer). 3 vols. Leiden, 1877-84.
Firdausi. Le Livre des Rois, traduit et commente par Jules Mohl. 7 vols. Paris, 1876-8.
Firdausi. H Libro dei Re, poema epico, recato dal Persiano in versi Italiani da Italo Pizzi. 8 vols. Turin, 1886-8.
Flandin, E. N., and Coste, X. P. Voyage en Perse. 8 vols. Paris, (1843-54). (Relation du Voyage, 2 vols.; Perse Ancienne, texte, 1 vol., planches, 4 vols.; Perse Moderne, 1 vol.)
Gordon, Sir Thomas Edward. Persia Revisited (1895). New York, 1896.
Gottheil, R. J. H. References to Zoro'aster in Syriac and Arabic Literature. In Classical Studies in Honour of Henry Drisler, pp. 24-51, New York, 1894.
Haug, Martin. Essays 04 the Sacred Language, Writings, and Religion of the Parsis. 3d ed., edited and enlarged by E. W. West. London, 1884.
Horn, Paul. Geschichte Irans in Islamitischer Zeit. In Grundriss der Iranischen Philologie, 2. 551-604, Strassburg, 1896-1904.
Ibn Haukal. The Oriental Geography of Ebn Haukal, tr. Sir William Ouseley. London, 1800.
Jackson, A. V. Williams. Zoroaster, the Prophet of Ancient Iran. New York, 1899.
Justi, Ferdinand. Geschichte Irans von den Altesten Zeiten bis zum Ausgang der Sasaniden. In Gruudriss der Iranischen Philologie, 2. 395- 550, Strassburg, 1896-1904.
Justi, Ferdinand. Empire of the Persians. In History of All Nations, vol. 2, Philadelphia and New York, 1905.
Justi, Ferdinand. Iranisches Namenbuch. Marburg, 1895.
Karaka, Dosabhai Framji. History of the Parsis. 2 vols. London, 1884.
Karnamak-i Artakhshlr-i Papakan. The original Pahlavi Text, edited (and translated) by Darab Dastur Peshotan Sanjana. Bombay, 1896.
Ker Porter, Sir Robert. Travels in Georgia, Persia, Armenia, Ancient Babylonia, etc. 2 vols. London, 1821.
Knanishu, Joseph. About Persia and its People. Rock Island, Illinois, 1899.
Koran. The Koran, tr. George Sale. London, no date. (Chandos Classics.)
Landor, A. Henry Savage. Across Coveted Lands. 2 vols. New York, 1903.
Lynch, H. F. B. Armenia, Travels and Studies. 2 vols. New York, 1901.
Malcolm, Napier. Five Years in a Persian Town. New York, 1905.
Marquart, J. Eransahr nach der Geographic des Ps. Moses Xorenac'i. Berlin, 1901. (Abh. d. Kgl. Ges. d. Wiss. zu Gottingen, Phil.-Hist. Klasse, new series, vol. 3, no. 2.)
Mas'udi, al-. Ma9oudi, Les Prairies d'Or, ed. et tr. C. Barbier de Meynard. 9 vols. Paris, 1861-77.
Morgan, J. de. Mission Scientifique en Perse. Vol. 2, Etudes geographiques, Paris, 1895. Vol. 4, Recherches archeologiques, Paris, 1896.
Noldeke, Theodor. See Tabari.
Odorico da Pordenone. Les Voyages en Asie du bienheureux frere Odoric de Pordenone, public par Henri Cordier. Paris, 1891. (Recueil de Voyages, vol. 10.)
Ouseley, Sir William. Travels in Various Countries of the East, more particularly Persia. 3 vols. London, 1819-23.
Perkins, Justin. A Residence of Eight Years in Persia. Andover, Mass., 1843.
Perrot, G., and Chipiez, C. Histoire de 1'Art dans 1'Antiquite. Vol. 5, Perse, etc., Paris, 1890.
Pietro della Valle. See della Valle. Polo, Marco. The Book of Ser Marco Polo the Venetian concerning the Kingdoms and Marvels of the East, tr. and ed. Sir Henry Yule. 3d ed., revised by Henri Cordier. 2 vols. London, 1903.
Rawlinson, George. The Five Great Monarchies of the Ancient Eastern World. 4 vols. London, 1862-7.
Rawlinson, George. The Sixth Great Oriental Monarchy. London, 1873.
Rawlinson, George. The Seventh Great Oriental Monarchy. London, 1876.
Rosenberg, Fr6de"ric. Le Livre de Zoroastre (Zaratusht Nama) de Zartusht-i Bahram ben Pajdu. St. Petersburg, 1904.
Sadik Isfahanl. The Geographical Works of Sadik Isfahani, tr. by J. C. from original Persian Mas. in the collection of Sir William Ouseley, the editor. London, 1832.
Schwarz, Paul. Iran im Mittelalter nach den Arabischen Geographen, 1. Leipzig, 1896.
Shah Namah. See Firdausl.
Shatroiha-i Airan. In Pahlavi Texts, 1, edited by Jamaspji Dastur Minocheherji Jamasp Asana, pp. 18-24, Bombay, 1897.
Shatroiha-i Airan. In Aiyadgar-i-Zariran, Shatroiha-i-Airan, etc., translated with notes by Jivanji Jamshedji Modi, pp. 50-180, Bombay, 1899.
Spiegel, Friedrich. Eranische Alterthumskunde. 3 vols. Leipzig, 1871-8.
Spiegel, Friedrich. Die Altpersischen Keilinschriften. 2d ed. Leipzig, 1881.
Stolze, F., and Andreas, F. C. Persepolis. 2 vols. Berlin, 1882.
Sykes, Percy M. Ten Thousand Miles in Persia, or Eight Years in Iran. New York, 1902.
Tabari, al-. Geschichte der Perser und Araber zur Zeit der Sasaniden, aus der Arabischen Chronik des Tabari, von Theodor Nb'ldeke. Leiden, 1879.
Tavernier, Jean Baptiste. Six Travels through Turkey and Persia to the Indies, tr. J. Philips. London, 1684.
Texier, C. F. M. Description de PArmenie, la Perse, et la Mesopotamie. 2 vols. Paris, 1842-52.
Tha'alibi, al-. Histoire des Rois des Perses. Texte Arabe public' et traduit par H. Zotenberg. Paris, 1900.
Tomaschek, Wilhelm. Zur Historischen Topographic von Persien. In Sb. d. Phil.-Hist. Classe d. kais. Akad. d. Wiss. zu Wien, 102 (1883), pp. 145-231.
Weeks, Edwin Lord. From the Black Sea through Persia and India. New York, 1896.
Weissbach, F. H., and Bang, W. Die Altpersischen Keilinschriften. 1. Lieferung. Leipzig, 1893.
Weissbach, F. H. Die Achamenideninschriften Zweiter Art. Leipzig, 1890.
West, E. W. Pahlavi Literature. In Grundriss der Iranischen Philologie, 2. 75-129, Strassburg, 1896-1904.
West, E. W. Pahlavi Texts. 5 vols. Oxford, 1880-97. (Sacked Books of the East, vols. 5, 18, 24, 37, 47.)
Wilson, Charles. Handbook for Travellers in Asia Minor, Transcaucasia, Persia, etc. London, 1895.
Wilson, S. G. Persian Life and Customs. New York, 1895.
Yakut. Geographisches Worterbuch, ed. Wiistenfeld. Leipzig, 1866.
Yakut. Dictionnaire geographique, historique, et litteraire de la Perse, extrait du Mddjem el-Bouldan de Yaqout, par C. Barbier de Meynard. Paris, 1861.
Zotenberg, H. See Tha'alibi.

Аббревиатура

Abh. = Abhandlung.
A.H. ' = (Anno Hegirae), Mohammedan era.
AJP. = American Journal of Philology.
Artax. Pers. = inscriptions of Artaxerxes at Persepolis.
Av. = Avestan.
Bd. = Bundahishn.
Bh. = Behistan inscription of Darius.
BYt. = Pahlavi Bahman Yasht.
c. = (circa), about.
d. = died.
Dar. Alv. = inscription of Darius on Mt. Alvand (Elvend), near Hamadan.
Dar. Pers. = inscriptions of Darius at Persepolis.
ed. = edition of, edited by.
Gk. = Greek.
ibid. = (ibidem), in the same work.
id. = (idem), the same author.
IF. = Indogermanische Forschungen.
JAOS. = Journal of the American Oriental Society.
JRAS. = Journal of the Royal Asiatic Society.
JRGS. = Journal of the Royal Geographical Society.
KZ. = Kuhn's Zeitschrift fur Vergleichende Sprachforschung. I.e. = (loco citato), at the place previously cited.
MKh. = Dlna-I Mamog-I Khirad.
Mod. Pers. = Modern Persian.
Nir. = Nirangistan.
NR. = inscriptions of Darius at Naksh-i Rustam.
Ny. = Nyaish.
OP. = Old Persian.
op. cit. = (opus citatum), the work previously cited.
Pers. = Persian.
Phi. = Pahlavi.
pi. = plate.

Ed. - издательство
Абх. = Трактат.
A. H.
'= (Анно хегираэ), Мухаммад эра. AJP. = Американский Журнал филологии. Артакс. Перс. = inscriptions of Artaxerxes at Persepolis. Av. = Авестан. Бод. = Bundahishn.
Лифчик. = Behistan Inscription of Darius. БЮТ. = Pahlavi Bahman Yasht.
c. = (приблизительно), about.
d. = died. Это. Алв. = Inscription of Darius on MT. Альванд (эльвенд),близ Хамадана.
Это. Перс. = inscriptions of Darius at Persepolis. Эд. = Edition of, Edited by.
Gk. = Greek.
ибид. = (Ibidem), in The same work.
ид. = (idem), the same author. ЕСЛИ. = Индогерманские Исследования.
Джаос. = Журнал американского Восточного общества.
JRAS. = Журнал Королевского Азиатского общества.
JRGS. = Журнал Королевского географического общества.
КОНЦЛАГЕРЬ. = Журнал Kuhn для Сравнительного изучения языка.
I. E. = (Loco citato), at The Place previously cited. MKh. = DLNA-I Mamog-I Khirad. Мод. Перс. = Современный Персидский.
НИР. = Нирангистан.
Нет. = Inscriptions of Darius at naksh-I Rustam. Ню. = Nyaish.
ОП. = Старый Персидский.
ОП. cit. = (Opus citatum), The work previously cited. Перс. = Персидский.
Фи. = Пахлави.
пи. = plate.
ABBREVIATIONS XXXI
Сурьма. = Отчет о заседании.
ОЗЕРО. = Священные книги Восточной,
seq. = (sequentia) , and The following.
Сэр. = Sirozah.
s. V. = (sub verl)o; y Under The Word,
r. = Translation of, Translated by.
Vd. = Vendldad.
v. L. = (Varia lectio), Variant reading.
Vsp. = Visperad .
WZKM. = Венский журнал для клиентов страны завтрашнего дня. Ксеркс. Перс. = inscriptions of Xerxes at Persepolis. Ys. = Ясна.
Yt. = Yasht. ZDMG. = Журнал немецкого австрийского общества. Zsp. = Zatsparam.
ZT. = Журнал.
Время f. Assyr. = Журнал ассириологии.